Пять лет уж прошло с той поры, как Аполлон Аполлонович подкатил к Учреждению безответственным главой Учреждения: пять с лишком лет прошло с той поры! И были события: проволновался Китай и пал Порт-Артур.16 Но виденье годин - неизменно: восьмидесятилетнее плечо, галун, борода.

Дверь распахнулась: медная булава простучала. Аполлон Аполлонович из каретного дверца пронес каменный взор в широко открытый подъезд. И дверь затворилась.

Аполлон Аполлонович стоял и дышал.

– "Ваше высокопревосходительство... Сядьте-с... Ишь ты, как задыхаетесь..."

– "Все-то бегаете, будто маленький мальчик..."

– "Посидите, ваше высокопревосходительство: отдышитесь..."

– "Так-то вот-с..."

– "Может... водицы?"

Но лицо именитого мужа просветилось, стало ребяческим, старческим;' изошло все морщинками:

– "А скажите, пожалуйста: кто муж графини?"

– "Графини-с?.. А какой, позволю спросить?"

– "Нет, просто графини?"

– "?"

– "Муж графини - графин?"

"Хе-хе-хе-с..."

А уму непокорное сердце трепетало и билось; и от этого все кругом было:

тем - да не тем...

ДВУХ БЕДНО ОДЕТЫХ КУРСИСТОЧЕК...

Среди медленно протекающих толп протекал незнакомец; и вернее, он утекал в совершенном смятенье от того перекрестка, где потоком людским был притиснут он к черной карете, откуда уставились на него: череп, ухо, цилиндр.

Это ухо и этот череп!

Вспомнив их, незнакомец кинулся в бегство.

Протекала пара за парой: протекали тройки, четверки; от каждой под небо вздымался дымовой столб разговора, переплетаясь, сливаясь с дымовым, смеж-нобегупщм столбом; пересекая столбы разговоров, незнакомец мой ловил их отрывки; из отрывков тех составлялись и фразы, и предложения. Заплеталась невская сплетня.

– "Вы знаете?" - пронеслось где-то справа и погасло в набегающем грохоте.

И потом вынырнуло опять:

– "Собираются..."

– "Что?"

– "Бросить..."

Зашушукало сзади.

Незнакомец с черными усиками, обернувшись, увидел: котелок, трость, пальто; уши, усы и нос...

– "В кого же"?

– "Кого, кого" - перешушукнулось издали; и вот темная пара сказала.

– "Абл..."

И сказавши, пара прошла.

– "Аблеухова?"

– "В Аблеухова?!"

Но пара докончила где-то там...

– "Абл... ейка меня кк...исла...тою... попробуй..."

И пара икала.

Но незнакомец стоял, потрясенный всем слышанным:

– "Собираются?.."

– "Бросить?.."

– "В Абл..."

......................................................................

– "Нет же: не собираются..."

......................................................................

А кругом зашепталось:

– "Поскорее..."

И потом опять сзади:

– "Пора же..."

И пропавши за перекрестком, напало из нового перекрестка:

– "Пора... право..."

Незнакомец услышал не "право", а "прово-"; и докончил сам:

– "Прово-кация?!"

Провокация загуляла по Невскому. Провокация изменила смысл всех слышанных слов: провокацией наделила она невинное право; а "обл... ейка" она превратила в черт знает что:

– "В Абл..."

И незнакомец подумал:

– "В Аблеухова".

Просто он от себя присоединил предлог ве, ер: присоединением буквы ве и твердого знака изменился невинный словесный обрывок в обрывок ужасного содержания; и что главное: присоединил предлог незнакомец.

Провокация, стало быть, в нем сидела самом; а он от нее убегал: убегал - от себя. Он был своей собственной тенью.

О, русские люди, русские люди!

Толпы зыбких теней не пускайте вы с острова: вкрадчиво тени те проникают в телесное обиталище ваше; проникают отсюда они в закоулки души: вы становитесь тенями клубообразно летящих туманов: те туманы летят искони из-за края земного: из свинцовых пространств волнами кипящего Балта; в туман искони там уставились громовые отверстия пушек.

В двенадцать часов, по традиции, глухой пушечный выстрел торжественно огласил Санкт-Петербург, столицу Российской Империи: все туманы разорвались и все тени рассеялись.

Лишь тень моя - неуловимый молодой человек - не сотрясся и не расплылся от выстрела, беспрепятственно совершая свой пробег до Невы. Вдруг чуткое ухо моего незнакомца услышало за спиною восторженный шепот:

– "Неуловимый!.."

– "Смотрите - Неуловимый!.."

– "Какая смелость!.."

И когда, уличенный, повернулся он своим островным лицом, то увидел в упор на себя устремленные глазки двух бедно одетых курсисточек...