И от тех небылиц, порой надуваясь, Нева и ревела, и билась в массивных гранитах.

Ползучая многоножка ужасна. Здесь, по Невскому, она пробегает столетия. А повыше, над Невским, - там бегут времена: вёсны, осени, зимы. Переменчива там череда; и здесь - череда неизменна веснами, летами, зимами; вёснами, летами, зимами череда эта та же. И периодам времени, как известно, положен предел; и - период следует за периодом; за весной идет лето; следует осень за летом и переходит в зиму; и все тает весною. Нет такого предела у людской многоножки; и ничто ее не сменяет; ее звенья меняются, а она - та же вся; где-то там, за вокзалом, завернулась ее голова; хвост просунут в Морскую; а по Невскому шаркают членистоногие звенья - без головы, без хвоста, без сознанья, без мысли; многоножка ползает, как ползла; будет ползать, как ползала.

Совсем сколопендра!5

И испуганный металлический конь встал давно там с угла Аничкова Моста; и металлический конюх повис на нем: конюх ли оседлает коня, или конюха конь разобьет? Эта тяжба длится годами, и - мимо них, мимо!

А мимо них, мимо: одиночки, пары, четверки и пары за парами сморкают, кашляют, шаркают, клевеща и смеясь, и ссыпают в сырое пространство многоразличными голосами многоразличие слов, оторвавшихся от их родившего смысла: котелки, перья, фуражки; фуражки, кокарды, перья; треуголка, цилиндр, фуражка; зонтик, платочек, перо.

ДИОНИС6

Да ведь с ним говорили!

Александр Иванович Дудкин снова вытащил свою мысль из бегущего изобилия; протекавшие ахинеи ее загрязнили порядочно; после купания в мысленном коллективе ахинеей стала сама она; он с трудом ее обратил на слова, стрекотавшие в ухо: это были слова Николая Аполлоновича; Николай Аполлонович уж давно бился в ухо словами; но прохожее слово, в уши влетая осколком, разбивало смысл фразы; вот поэтому Александру Ивановичу было трудно понять, что такое ему затвердили в барабанную перепонку; в барабанную перепонку праздно, долго, томительно барабанные палки выбивали мелкую дробь: то Николай Аполлонович, выдираясь из гущи, растараторился безостановочно, быстро.

– "Понимаете ли", - твердил Николай Аполлонович, - "понимаете ли вы, Александр Иваныч, меня..."

– "О, да: понимаю".

И Александр Иванович старался вытащить ухом к нему обращенные фразы: это было не так-то легко, потому что прохожее слово разбивалось об уши его, точно каменный град:

– "Да, я вас понимаю..."

– "Там, в жестяннице", - твердил Николай Аполлонович, - "копошилась наверное жизнь: как-то странно там тикали часики..."

Александр Иваныч подумал тут:

– "Что такое жестянница, какая такая жестян-ница? И какое мне дело до каких-то жестянниц?" Но внимательней вслушавшись в то, что твердил сенаторский сын, сообразил он, что речь шла о бомбе.

– "Наверное копошилась там жизнь, как я привел ее в действие: была, так себе, мертвой... Ключик я повернул; даже, да: стала всхлипывать, уверяю вас, точно пьяное тело, спросонья, когда его растолкают..."

– "Так вы ее завели?"

– "Да, затикала..."

– "Стрелка?"

– "На двадцать четыре часа".

– "Зачем это вы?"

– "Я ее, жестяночку, поставил на стол и смотрел на нее, все смотрел; пальцы сами собой протянулись к ней; и - так себе: повернули сами собой как-то ключик..."

– "Что вы сделали?? Скорей ее в реку!?!" - в неподдельном испуге всплеснул Александр Иванович руками; дернулась его шея.

– "Понимаете ли, скривила мне рожу?.."

– "Жестянница?"

– "Вообще говоря, очень-очень обильные ощущения овладели мной, беспрерывно сменяясь, как стоял я над ней: очень-очень обильные... Просто черт знает что... Ничего подобного я, признаться, и не в жизни... Отвращение меня одолело - да так, что меня отвращение распирало... Дрянь всякая лезла и, повторяю, - страшное отвращение к невероятное, непонятное: к самой форме жестянницы, к мысли, что, может быть, прежде плавали в ней сардинки (видеть их не могу); отвращение к ней подымалось, как к огромному, твердому насекомому, застрекотавшему в уши непонятную насекомью свою болтовню; понимаете ли, - мне осмелилась что-то такое тиликать?.. А?.."

– "Гм!.."

– "Отвращение, как к громадному насекомому, которого скорлупа отливает тошнотворною жестью; не то что-то было тут насекомье, не то что-то - от нелуженой посуды... Верите ли, - так меня распирало, тошнило!.. Ну, будто бы я ее... проглотил..."

– "Проглотили? Фу, гадость..."

– "Просто черт знает что - проглотил; понимаете ли что это значит? То есть стал ходячею на двух ногах бомбою с отвратительным тиканьем в животе".

– "Тише же, Николай Аполлонович, - тише: здесь нас могут услышать]"

– "Не поймут они ничего: тут понять невозможно... Надо вот так: подержать в столе, постоять и прислушаться к тиканью... Словом, надо все пережить самому, в ощущениях..."

– "А знаете", - заинтересовался теперь и Александр Иванович словами, "я понимаю вас: тиканье... Звук воспринимаешь по-разному; если только прислушаться к звуку, будет в нем - то же все, да не то... Я раз напугал неврастеника; в раз

говоре стал по столу пристукивать пальцем, со смыслом, знаете ли, - в такт разговору; так вот он вдруг на меня посмотрел, побледнел, замолчал, да как спросит: "Что вы это?" А я ему: "Ничего", а сам продолжаю постукивать по столу... Верите ли - с ним припадок: обиделся - до того, что на улице не отвечал на поклоны... Понимаю я это..."