– "Ну же, ну - не томите!"

Но Александр Иванович Дудкин, приложивши палец к губам, продолжал качать головой и молчать: невыразимое что-то, но понятное в снах, от него проструилось незримо - от чела его, от костенеющих пальцев.

Наконец с трудом он сказал:

– "Заверяю вас - честное слово: я во всей этой темной истории ни при чем..."

Николай Аполлонович сперва не поверил.

– "Что сказали вы? Повторите же, не молчите: поймите же и мое положение..."

– "Я - ни при чем..."

– "Ну, так что ж это значит?"

– "Не знаю...", - и прибавил порывисто: - "нет, нет, нет: это - ложь, это - бред, абракадабра, насмешка..."

– "Разве я знаю?.."

Николай Аполлонович посмотрел невидящими глазами на Александра Ивановича; а потом и в глубь улицы: как улица изменилась!

– "Да разве я знаю?.. Мне не легче от этого... Я не спал эту ночь".

Верх пролетки стремительно уносился в глубь улицы: как улица изменилась, - как и ее изменили эти суровые дни!

Ветер от взморья рванулся: посыпались последние листья; больше листьев не будет до месяца мая; скольких в мае не будет? Эти павшие листья воистину - последние листья. Александр Иванович все знал наизусть: будут, будут кровавые, полные ужаса дни; и потом - все провалится; о, кружитесь, о, вейтесь, последние, ни с чем не сравнимые дни!

О, кружитесь, о, вейтесь по воздуху вы, - последние листья! Опять праздная мысль...

РУКА ПОМОЩИ

– "Так он был на балу?"

– "Да, он был..."

– "Разговаривал с вашим батюшкой..."

– "Вот именно: упоминал и о вас..."

– "После встретился в переулке?.."

– "И увел в ресторанчик".

– "И назвался?.."

– "Морковиным..."

– "Абракадабра!"

Когда Александр Иванович Дудкин, оторвавшийся от созерцания вьющихся листьев, наконец вернулся к действительности, то он понял, что Николай Аполлонович, забегая вперед, даже с несвойственной ему живостью растараторился донельзя; жестикулировал он; наклонял низко профиль с неприятным оскалом разорвавшегося рта, напоминая трагическую, античную маску, не сочетавшуюся с быстрой вертлявостью ящера в одно согласное целое: словом, выглядел он попрыгунчиком с застывшим лицом.

Александр Иванович изредка лишь вставлял замечания:

– "И при этом он говорил про охранку?"

– "И охранкой пугал..."

– "Утверждая, что такое запугивание в плане партии и это партия одобряет?.."

– "Ну да, одобряет..." - с некоторым раздражением твердил Николай Аполлонович и, краснея, пытался осведомиться:

– "Сами же вы, помнится, тогда говорили, что партийные предрассудки..."

– "Чтб такое я говорил?" - строго вспыхнул и Дудкин.

– "Помнится, говорили вы, что партийные предрассудки низов не разделяются верхом, которому служите..."

– "Вздор!" - и Дудкин тут корпусом дернулся: и в волнении все усиливал шаг.

Николай Аполлонович в свою очередь хватал его за руки с тенью слабой надежды, отвечая на вопросы, как школьник, и неестественно улыбаясь. Наконец, улучив вновь минуту, продолжал он свои излияния о событиях этой ночи: о бале, о маске, о бегстве по залу, о сидении на приступочке черного домика, о подворотне, записочке; наконец, - о поганом трактирчике.

Это был подлинный бред.

Абракадабра все перепутала; все они давно уже посходили с ума, если только то, губящее безвозвратно, не существует в действительности.

С улицы покатились навстречу им черные гущи людские: многотысячные рои котелков вставали как волны. С улицы покатились навстречу им: лаковые цилиндры; поднимались из волн как пароходные трубы; с улицы запенилось в лица им: страусовое перо; блинообразная фуражка заулыбалась околышем; и были околыши: синие, желтые, красные.

Отовсюду выскакивал преназойливый нос.

Носы протекали во множестве: нос орлиный и нос петушиный; утиный нос, курий; и так далее, далее...; нос был свернутый набок; и нос был вовсе не свернутый: зеленоватый, зеленый, бледный, белый и красный.

Все это с улицы покатилось навстречу им: бессмысленно, торопливо, обильно.

Николай Аполлонович, просительно едва поспевавший за Дудкиным, все как будто боялся оформить пред ним основной свой вопрос, вытекающий из открытия, что автор ужасной записки не мог быть носителем партийного директива; в этом состояла теперь его главная мысль: мысль огромнейшей важности - по практическим следствиям; эта мысль застряла теперь у него в голове (переменились их роли: теперь Александр Иванович, не Николай Аполлонович, ожесточенно расталкивал их обставшие котелки).