Спал иль не спал он в пьяном угаре? Ему привиделось, будто держит он в объятьях могучую женщину, женщина стонет сладострастно, стонет обессиленно, рвет ему сердце стонами, наполняет наслаждением и гордостью за его мужскую силу... Обливаясь потом бессилия, словно при смерти, он пробудился, сначала долго не мог понять, где он и что с ним, вспомнил женщину в объятьях, подумал, что был это сон, но снова отчетливо послышались ему сладкие стоны, непрерывные, назойливые, болезненные; Генрих вскочил на ноги, метнулся по палате, подбежал к узкому высокому окну, выглянул в залитый солнцем двор замковый, мутными глазами скользнул по каменным карнизам. Весь забился от бешенства. Под окном пара голубей захлебывалась от любовных стонов, миловалась, отряхивала перья. И под его окном, и дальше, и ниже, на всех карнизах, на каменных выступах играли в солнечных лучах голуби, стонали, гулили, захлебывались полнотой счастья.

– Заубуш! Барон!
– заревел император так, будто барон не отлучался и на день, не пропадал где-то целых полгода, будто и не было намерения спровадить его навсегда.

И барон, подобно верному псу, который все простил своему хозяину только за то, что сподобился снова спать у хозяйского порога, мгновенно явился, откуда-то из глубины дворца, застучал по каменному полу деревяшкой, показался в дверях.

– Сто тысяч свиней! Кто побеспокоил так рано его величество?

– Лучников!
– белесыми глазами уставился на него Генрих.
– Расставить по двору, на стенах, на башнях лучников и приказать им стрелять в голубей, выбить всех до единого. И вокруг дворца, и в Бамберге, и всюду, где буду! Бить этих тварей, жирных, мерзких, вражьих...

Барон приковылял к окну, выглянул во двор, прислушался, все понял.

– Не стоят воши печеной эти голуби, император.

– Перебить всех. И чтоб не прилетел сюда больше ни один! Держать лучников в готовности всегдашней, с натянутой тетивой, - так велю!

Императрица, освеженная сном, бродила по дворцовым залам и комнатам среди спящих людей, беспорядка и запустения. Вошла в покой, где стояли император и Заубуш, не замеченной ими, услышала последние слова Генриха, молча подошла к окну, выглянула, как перед тем император и Заубуш, сказала, ни к кому не обращаясь:

– На окна садятся ангелы, и грешно их прогонять...

Барон предусмотрительно исчез, Генрих никак не мог сообразить, откуда взялась здесь Адельгейда.

– Адельгейда...
– пробормотал он смущенно.

– Как вам спалось, император?
– спросила она ласково.

– Император не спит, он и ночью исполняет свой долг...

– Перед кем?
– полюбопытствовала она теперь уже лукаво.

– Перед государством.

– Это трудно?

– Весьма.

– А перед жизнью?

Он не понял.

– Что - перед жизнью?

– Исполнять обязанности перед жизнью, я хотела сказать.

– А что такое жизнь?
– уже сердито поинтересовался он.

– Жизнь - это полнота времен. Полнота сущего. Радость.

– Радость - это власть.

– Какая радость от власти? Одна лишь усталость.

Он взглянул на нее встревоженно. Откуда она знает? Угадывает или уже все поняла?

– Жизнь сама по себе ничего не стоит, - пробормотал он.
– Ценность придает ей содержание деяний, наполненность высоким.

Она его не слыхала. Говорила, как будто сама с собой, неслышно проплыла от дверей к окну, в белом длинном платье, горностаи наброшены на плечи, ребенок и императрица, нежность и мудрость.

– А знают люди то, что трава знает о земле, птица о небе и зверь об одиночестве?
– прошептала горько и пропала, оставив императора в растерянности.

ЛЕТОПИСЬ. ПУСТЫЕ ГОДЫ

Когда тебя двенадцатилетней увезли с родимой земли, забросили в мокрые горы, лишили надежд, довели до отчаянья, когда ты вроде бы навсегда затерялась в тех горах, а судьба вдруг спасла тебя от забвенья и подняла на высоту - можно и оглянуться, есть и на что поглядеть, но... но что же увидишь там, на высоте? Для тебя - пустые годы, дни без событий, зря потраченное время, а для людей? Чужое слово "Европа" не давало тебе ничего, но было еще - червонное - слово "Русь", был Киев зеленый, было незабываемое, навек утраченное, а теперь будто снова душой обретенное (с прибытием посольства из Киева, от отца, Всеволода).

Летописец русский, не имея что сказать о некоторых годах, напишет так: "В лето 6429. В лето 6430. В лето 6431. В лето 6432. В лето 6433. В лето 6434. В лето 6435. В лето 6436. В лето 6542. В лето 6543. И никаких происшествий. Ничего. Пустые годы... Реки выходили из берегов, солнце нещадно палило, голод стоял по земле, мор налетал, мерли люди, горели села и города, плакали матери над сыновьями - для летописца то были пустые годы, раз не задевало эдакое ни князей с епископами, ни бояр с воеводами.

Шесть лет жизни в Германии Евпраксии тоже казались пустыми. Не знала ни несчастий, ни радостей немецкого люда, не углублялась в происходящее вокруг, замыкалась в собственной беде; сама страдала и считала, что должен страдать весь мир, потому и годы эти могли бы еще зваться годами страданий.

Но вот прибыло посольство из Киева, приехал Журило, с которым когда-то собирала цветы, ловила мотыльков, слушала сказки про чеберяйчиков; вместе боялись темноты, вместе бегали по таинственным закоулкам Красного двора, сооруженного князем Всеволодом; а теперь Журило - дружинник и посол киевского князя. Журило жил все шесть лет в Киеве, он там все знает, про все может рассказать, заполняя шестилетнюю пустоту, переносить которую нет больше никаких сил.