Вновь, как когда-то, города преклоняли перед нею каменные колени, леса кланялись ей с высоченных вершин, реки несли ее на своих струисто-шелковых плечах. В Бамберге, одном из епископских центров империи, встречал их новый епископ града Рупрехт (епископ Отто перестраивал в Шпейере подмытый Рейном собор), ожидал еще в предместьях на подоле, куда не пробивается солнце и где жалостно прозябает черный люд. Встречал, дабы не задерживались внизу, не зацепились, не дай бог, там ни за что, поскорей поднялись бы в город, наверх - где в самое небо вонзились шпили императорского замка, устойчиво вкоренились дворцы, соборы, монастыри, где императора Генриха жаждут увидеть лучшие мужи, а императрицу Адельгейду - высокородные дамы.

В Бамберг въезжали так поспешно, что никто из императорской свиты не обратил внимания, как с другой стороны приблизилась к городу еще одна кавалькада всадников и цепочка повозок, не столь многочисленная и пышная, как императорская, но, коли присмотреться, тоже не без значенья, потому как и тут не было недостатка ни в породистых конях, ни в дорогих украшениях, ни в богатом оружии. Впереди кавалькады ехало двое; один постарше в нагруднике поверх панциря (жемчуга, камни, баронский вензель...), а второй - молодой, светлые волосы до плеч, рассыпаются кольцами, переливаются на солнце сами, словно заморские жемчуга, легкая одежда на рыцаре цвета весенней травы, сапоги из зеленого сафьяна. Несколько зевак лениво оглядели юного красавца, а какая-то девица, воскликнув: "Смерть моя!", кинулась бежать изо всех сил по грязной улочке от того молодого, конечно, в зеленом, как трава, платье с рассыпанными волосами, как заморские жемчуга.

Это возвращалось императорское посольство из далекого Киева, возвращалось во главе с Заубушем, только теперь у барона конь был не белый, а золотистый, настоящий степняк - подарок князя Всеволода, рядом же с бароном ехал не Кирпа, оставленный на родине со своими дружинниками, что он и предвидел, прощаясь с Евпраксией, а юный Всеволодов дружинник Журило - вот неожиданность для его матери Журины, да и для Евпраксии! Возвращался с посольством и отец Севериан, который вез княжеское благословение Евпраксии, после же венчания должен был насовсем оставить духовную дщерь, ехать обратно в Киев, если хватит у него на обратную дорогу сил, их и исчерпать можно продолжительными и изнурительными переездами через всю Европу, и если выдержат его вечные, совсем уж порыжевшие сапоги да латаная-перелатаная, добела выцветшая и вконец износившаяся ряса.

Посольство никто не встречал, ведь никто и не знал о его прибытии. К тому же все внимание ныне отдано императору, города захлебывались от восторга и приветствий, обо всем было забыто, дела отложены, выброшены из головы заботы, оставлены раздоры, приглушена вражда. По всей Германии зачитывали императорский манифест с призывом молиться за новую императрицу Адельгейду. Заубуш уже в дороге услышал этот манифест, узнал о свадебном путешествии императора, он не слишком торопился к Генриху, здраво рассудив, что тот, кто просил киевского князя "подержать" барона до конца его дней у себя в Киеве, не сильно обрадуется, увидев его здесь человека, знающего чересчур много и влиянием обладающего немалым. Никогда не нужно спешить туда, где тебя не ждут. Заубуш под всякими предлогами оттягивал день своей встречи с императором, - да и важно ли, днем раньше или днем позже прибудет посольство из Киева, коли Генрих, не дожидаясь согласия князя Всеволода, вступил в брак с его дочерью, а княжна и без отеческого благословения пошла под венец.

Посольство двигалось медленно, степенно, немного утомленное, но вместе - бодрое; везло императору отрадные вести и прибывало к нему в такую высокую минуту его жизни. Но, как уже сказано, в Бамберге никто не ждал, никто не приветствовал посольства, в замок впустили после утомительных переговоров со стражей, но и на эту задержку Заубуш не разгневался, только бросал то и дело сквозь зубы свое излюбленное: "Сто тысяч свиней!"; затем они долго располагались на императорском дворе, мылись и чистились после дороги, барон затеял даже переодеванье, посоветовав переодеться и Журиле, но тот лишь встрепенулся, как птах, пустил волосы совсем уж закрученными кольцами, рассыпал на плечи еще веселей и роскошней и объявил, что в таком виде готов к встрече не то что с императором, а даже и с самим латинским ихним господом богом. Журиле барон понравился. И Заубушу понравился Журило, длинный путь сдружил их, отцом и сыном они себя не чувствовали (хоть по возрасту оно так и было) просто два товарища, бесшабашные, беззаботные, насмешники.

– Говорил я тебе, барон, иль забыл, - потирая руки и распрямляя плечи, воскликнул Журило, - завтра как раз исполняется восемнадцать лет Праксе, а мы с ней родились в один день.

– Пракся? Кто такая?
– умышленно задал вопрос Заубуш, хотя и не раз слыхал это имя и знал, "кто такая", весьма хорошо.

– Да я ж говорил тебе: княжна, Евпраксия.

– Обязан величать теперь ее императрицей Адельгейдой. Никаких княжон, никакой Пракси.

– Так я ведь... Малым с ней вместе был... И она мала...

– Забудь! Тут все умирает.

– А я же ведь живой!

– Сто тысяч свиней! Ты слишком даже живой! Затем я и привез тебя сюда. Покажу кое-кому.

Заубуш выругался зло и коротко, позвал своих рыцарей и повел Журилу во дворец, где уже давно длился свадебный пир, десятый иль пятнадцатый после венчания в Кельне - кто ж мог сосчитать.

Средь шума и гама, средь тяжелых запахов, тесноты и толкотни, ненасытного чавканья и хруста они упрямо пробивались к цели, минуя боковые столы, уклоняясь от жирных рук, жадных женских взглядов, прилипавших к Журиле, отбрасывая сапогами псов, вертевшихся под ногами, безжалостно топча вконец загрязненное красное сукно, которым был устлан пол в зале, пробивались молча, шли с присущей случаю торжественностью. За Заубушем и Журилой несли большие сундуки - подарки киевского великого князя; никто не мог взять в толк, что это за люди, с чем они движутся к императорскому столу! Кто пробовал расспрашивать, не получал в ответ ничего, кроме невнимания, кто вставал на пути, того безжалостно и быстро отстраняла железная рука Заубуша и крепкое плечо Журилы, от которого так все и отскакивало. И вот они стали перед императорским столом, была тогда подана девятая перемена, девятое яство - лебяжье мясо, Генриху и Евпраксии на золотых подносах предложили двух лебедей: белого и черного с золотыми коронами на головах. Императрица должна была золотым ножом разрезать лебедя, и она протянула руку за ножом, но руку не правую, а левую, растерялась от того, что увидела перед собой по другую сторону стола. Бросились в глаза золотистые волосы, рассыпанные до самых плеч, свет помутился не от яркости зеленой травы, не от взгляда на юношу, стоявшего рядом с Заубушем, нет!
– открылось ей вдруг, о чем она будто забыла, что прогнала от себя, спрятала в самых глухих закоулках памяти и рассудка: есть ведь мир молодой и прекрасный, и она тоже молода и прекрасна, и принадлежать должна бы такому, как и сама, миру, а вот очутилась, никто не может сказать почему, среди отживших свое, старых, нахально-бессильных людей, и зачем все проводы, встречи, переезды, приветствия, возгласы и клики, обжирания отчаянные, пьянки, воняющие рты, бегающие глаза, кучи самоцветов, груды золота, горы дорогих тканей, зачем все, когда нет самого дорогого - юности, свежести, подлинной красоты!.. Под сердце ее подкатилось что-то давящее, в глазах потемнело, левая рука с золотым ножом описала в воздухе неопределенный полукруг, нож царапнул правую руку, и на белой коже проступили красные капли... Император, который с нескрываемым гневом смотрел на Заубуша, перевел взгляд на руку императрицы, но не успел ничего сказать, потому что увидели кровь и другие, и прозвучало уже слово "кровь", и ударил отчаянный крик:

– Кровь на императрице!

– Кровь!

Выскакивали из-за столов, переворачивали их, размахивали оружием, кричали угрожающе и отчаянно, - все смешалось, все забурлило, а возле императорского стола спокойно стояли послы. Император еще сидел, растерянно глядя, как увеличиваются красные капли на слегка пораненном запястье императрицы; Евпраксия, не ощущая боли, забыв обо всем на свете, смотрела на златовласого, в зеленой, как молодая трава, одежде. Одними губами вымолвила:

– Журило!..