С воплями отскочили от него люди. С глухим рычащим стоном истекающий кровью леший стал вставать… Он поднялся на колени, мотая головой. Кожа одним куском свисала до земли, открывая кровяное месиво на том месте, где была грудь и правое плечо…

Третий человек, что стоял и наблюдал за процессом, молодой парень с уверенным и совершенно бесстрастным лицом прикрикнул на своих перепугавшихся приятелей и, не желая, видимо, больше возиться с живым трупом, подошел сам и хладнокровно, четко, одним ударом большого охотничьего ножа снес Зайгу голову. Она покатилась по окровавленной земле к ногам толстяка, который, размахнувшись, пнул ее сапогом, отправляя прямо в ту сторону, где затаились Шеп и Цьев…

Больше лешонок не смог оставаться в этом мире ни на мгновение.

Очнулся Цьев на руках Кшана в землянке Зайга в Логове. Из первых дней после трагедии Цьев помнил только, что ему везде чудились убийцы, и что он звал на помощь отца.

Лешонок проболел долго, то проваливаясь в жестокую лихорадку, то лежа без сил в оцепенении. Осознав наконец, что страшная гибель отца и сестры была явью, Цьев ушел в себя, долго ни с кем не разговаривал и почти ничего не ел. Он боялся всех, никому не доверял, никого не хотел подпускать к себе, кроме старшей сестры Есы и Кшана. Он даже не узнал Валентина и, когда он появился в их землянке, до полусмерти исцарапал его, и только подоспевшему Кшану удалось заступиться за растерявшегося человека, который не решался применить силу к обезумевшему больному лешонку…

К удивлению Цьева, тогда никто не отругал его за нападение на Валю, несмотря на то, что Валентину пришлось целую неделю пробыть в Логове, пока раны, нанесенные ему ногтями Цьева, не зажили. Цьев был согласен понести заслуженное наказание, но Кшан только хмурился, успокаивал братишку, а сам прятал глаза, в которых блестели слезы от бессилия и неумения помочь малышу поскорее справиться с потрясением.

Только к зиме Цьев немного оправился. Но он был слишком мал, чтобы увиденное осталось без серьезных последствий.

Лешонок быстро понял, что старшие друзья теперь считают его поведение непредсказуемым и опасным.

Сам же Цьев очень просто мог предсказать собственное поведение. Да тут и нечего было особенно предсказывать. Он просто напросто готов был растерзать каждого человека, знакомого или незнакомого, от которого исходила бы опасность для леших. А в то, что все абсолютно люди, какими бы доброжелательными они не казались, были опасны, Цьев больше не сомневался ни на минуту.

И вот однажды зимой, Кшан, старавшийся никогда не оставлять братишку без присмотра, взял его на реку, где они с Шепом хотели поставить подледные снасти.

Там им повстречался человек, угрюмый мужчина, который вздумал идти от шоссе через лес на лыжах и заблудился. Лешие были в теплой одежде, в рукавицах и шапках, человек ни за что не заподозрил бы в них нелюдей. Да он и сказал-то все-то пару слов, спрашивая дорогу на Капошицы. Но Цьев попытался напасть, был схвачен братом тут же и отпущен только, когда человек отошел по речному льду метров на сто.

Но старшие лешие не могли предусмотреть всего. Едва освободив руки, Цьев сдернул шапку, стремительно завил несколько сложных жгутиков и послал вслед угрюмому человеку свое проклятие.

Шеп и Кшан спохватились, но было поздно. Пока Шеп держал лешонка, а Кшан расплетал ему волосы, грозная сила, вырвавшаяся из глубин жестокого детского горя, взломала лед на Нерше, и лыжник ушел под воду, даже не успев позвать на помощь.

Цьев до сих пор помнил отчаянную ругань Шепа и ужас брата, помнил их негодующие лица, помнил пощечину от разгневанного Шепа и ласковые утешения великодушного Кшана, который, казалось, один понимал отчаянное горе и жестокость маленького лешонка.

Кшан так просил Шепа оставить Цьева в покое, забыть о происшествии на реке, но Шеп был неумолим. И в следующую же ночь Шеп и Кшан привели Цьева в одно из лесных убежищ…

Даже после стольких лет в душе Цьева нет-нет, да и вспыхивала горькая обида. А тогда… Ох, тогда Цьев чувствовал себя самым несчастным существом на свете…

…Он сидел на скамье у стены и молча смотрел, как Кшан и Шеп раздеваются, разводят огонь в очаге. Он ждал, что вот-вот снова начнутся упреки, увещевания, угрозы… Чтобы от него отстали, лешонок готов был пообещать что угодно.

— Сейчас мы сделаем все, что нужно, и будем спокойны, что сегодняшний случай не повторится, — заметил Шеп.

— Ты… Ты уверен, что нам непременно нужно проделать с ним это? Кшан в замешательстве взглянул на братишку и нетерпеливо взял Шепа за плечи. — Не спешим ли мы? Он отойдет немного, станет поспокойнее…

— Он никогда теперь не отойдет, — покачал головой Шеп. — И ты это знаешь.

Освободившись от рук Кшана, он достал из сумки свой превосходный острейший нож и провел пальцем по лезвию.

— В таком деле, как выживание, лучше поспешить, чем опоздать, проворчал Шеп. — Не трясись, я буду осторожен. Обещаю тебе, это не будет через чур мучительно.