Я не сплю. Трещат кузнечики в соснах. Их треск, сухой и горячий, не дает мне покоя. Я вижу Грушу, ее высокую и белую грудь. Пахнет сеном... Егоров скосил поляну, и у палатки свежие, окропленные росой, копны. "Господи, неужто погибнем?" Нет, она не погибнет. Погибнут те, кто скрутили ее. Погибнут, гады. Погибнут, бесы... Вреде окликает меня в темноте:

– Юрий Николаевич, что делать?

– Как что делать?.. Пойдем во Ржев.

– Но ведь нас всего три десятка...

– Если страшно, оставайтесь, Вреде, в лесу.

Он молчит. Зачем я обидел его? Я ведь знаю: он для Груши первый войдет во Ржев.

11 августа

Нет Груши... Вечером я не слышу ее шагов, утром не вижу ее улыбки. Я не в тюрьме, я в пустыне. Никто не скажет: "Касатик... Соколик..." Никто не рассмеется веселым смехом. Никто не заплачет. Кругом глухая и хмурая ночь - "зверь стоокий".

12 августа

– Ты, Федя, взорвешь мост на Гжати. Вы, Вреде, войдете во Ржев с востока, по московской дороге. Я войду от Сычевки, с юга. Мое дело Чека, ваше - уисполком. Сбор у комендантской команды. Гарнизон небольшой: красные ушли на Калугу, ищут нас под Мещовском. Иван Лукич и Егоров пойдут со мною. Время - 3 часа ночи.

Вот моя диспозиция. Не диспозиция, а безрассудство. Так сказал бы полковник Мейер. Так, конечно, думает Вреде. Я говорю: гарнизон небольшой, но "небольшой" означает человек триста. Мне все равно, потому что нет Груши и еще потому, что "преследуйте врагов, и настигайте их, и не возвращайтесь, доколе не истребите их".

13 августа

Мы взяли Ржев. Мы взяли его на рассвете, когда всходило румяное солнце и в пригородной церкви Николы на Кузнецах звонили к ранней обедне. Убит Мокеич, убит Титов, убит Хведощеня и ранено двенадцать "бандитов". Но город в наших руках. Мы - калифы на час. Где Груша?

14 августа

Груши нет... Я не нашел ее ни в "Чека", ни в уездной тюрьме, ни в казарме. Груши нет... Зачем же я пожертвовал "шайкой"? Зачем же мы брали Ржев?

Вреде докладывает, что красные наступают. Из Москвы идут три дивизии... Три дивизии... Хорошо. Мы уйдем. Хорошо. Мы уйдем без Груши. Я зову Федю:

– Федя, сколько на площади фонарей?

– Не считал, господин полковник.

– Сосчитай. И на каждый фонарь повесь. Понял?

– Понял. Так точно.

15 августа

Я сказал: "Спасайся, кто может", и уже нет "бандитов" и "шайки". Нет никого. Есть отдельные невооруженные люди. Они рассеялись по окрестным лесам. С кем же красные будут драться?

Я верхом ухожу из Ржева. Чего я достиг?.. Вот опять знакомое, столетнее, утомление. Нет, хуже. Позади - опустелый лагерь, впереди... На что надеяться впереди? Запылали деревни вокруг, свищет плеть, трещат пулеметы. Нет конца самоубийственной бойне. Изошла слезами Россия и исчах великий народ.

Вечереет. Красным заревом разгорелась заря и погасла. На прозрачном, бледно-зеленом небе девять черных столбов. Девять повисших тел. Все без шапок, в нижнем белье. Все с открытыми, слепыми глазами. И все качаются на ветру.

За Москву. За Столбцы. За Грушу.

III

3 февраля

Я подхожу к телефону.

– 170-03...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Алло! 170-03? Попросите товарища Ковалева.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Алло! Это ты, Федя?

– Я, господин полковник.

– Осторожнее. Какой я теперь полковник?

Я слышу, как он смеется.

– Бог не выдаст, свинья не съест... Плевать я на них хочу...

– Ну что?

– В Кунцеве. На третьем запасном пути.

– Так... Ну, а ты как живешь?

– Я-то? Скоро за усердие в комиссары произведут... Вчера обыск делал. Саботажника одного из белогвардейцев ловил. Только убежал, проклятущий...

Я вешаю трубку. Итак, поезд в Кунцеве. Мы тоже "саботажники" и "белогвардейцы". Мы взорвем его на этой неделе.

4 февраля

Федя - не Мошенкин, а Ковалев. Он состоит сотрудником "Вечека". Егоров - не Егоров, а Ларионов. Он служит сторожем в "Наркомздраве". Вреде - не Вреде, а Лазо. Он в красной армии, командует эскадроном. У всех троих фальшивые, точнее "мертвые" документы - документы убитых. Все трое в партии - "убежденные коммунисты". Иван Лукич "спекулянт", живет под своей фамилией и держит связь с "Комитетом". Я - без имени, невидимкой, скрываюсь у разных людей. Эти люди, конечно, рискуют жизнью.

Я в Москве. Невозможное стало возможным...

Я могу сказать про себя: "Я день и ночь пробыл в глубине морской, был много раз в путешествиях, в опасностях от разбойников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в труде и в изнурении, часто в бдении, часто в посте, на стуже и в наготе".

Где я теперь? Не снова ли в "глубине морской"?

5 февраля

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе...