Федя подает на подносе час. Поднос старинный, серебряный, с чернью. Его "покупил" в одном из "совхозов" покойный Каплюга. Иван Лукич продолжает:

– А вы бы конфеток ей поднесли, сладких, дворянских, от Абрикосова или Сиу. Или вот духов от Брокара... И вообразили бы, что она не мужичка, а вдруг княгиня или, по крайней мере, генеральская дочь...

– Аграфена Степановна?
– щурит Федя единственный глаз.
– Да если ее нарядить, так ведь она всех княгинь за пояс заткнет, так ведь она первой красавицей будет... Не девка, а настоящий бутон, господин поручик.

Аграфена Степановна... Груша... Я ее не люблю. Но делиться ею не буду ни с кем.

1 августа

Груша ночью прокралась ко мне. Она обнимает меня и шепчет:

– Слава богу, погубил ты их, проклятых бесов. Только боязно: вернутся обратно...

Да, вернутся обратно. Да, сожгут Столбцы и не оставят камня на камне. "Каратели" усмиряют повсюду. Уже киргизы хозяйничают под Духовщиной. Уже китайцы расстреливают в Можарах. Уже "работает" в Сычевке "Чека". Что делать?

– Возьми ты меня, Христа ради, с собою...

– Куда?

– Куда хочешь... В Москву.

Опять Москва. Опять ни тени смущения. Опять нерассуждающая уверенность в своих, - в моих - силах. Но вот лицо ее потемнело:

– А та... А барыня... Где живет?

– В Москве.

– В Москве...

Она плачет. Льются женские, обильные, слезы.

Мне скучно. Я говорю:

– Груша, а Вреде?

– Офицерик-то, баринок-то этот?.. Мало их, что ли? Липнут, точно мухи на мед. Для баловства они это, стоялые жеребцы...

Я знаю: она целиком со мною. Но что я могу? Ведь, может быть, завтра не будет Груши, не будет меня... Я целую ее. От нее пахнет сеном.

2 августа

Иван Лукич - фабричное производство. Таких, как он, Россия ежедневно штампует десятки. Но он не нашего штампа. Мы выросли в парниках, в тюрьме или в "вишневом саду". Для нас книга была откровением. Мы знали Ницше, но не умели отличить озимых от яровых; "спасали" народ, но судили о нем по московским "Ванькам"; "готовили" революцию, но брезгливо отворачивались от крови. Мы были барами, народолюбцами из дворян. Нас сменили новые люди. Они "мечтают" единственно о себе.

Вечер. Теплится восковая свеча. Иван Лукич ночует сегодня в палатке. Он зевает, потом говорит:

– Хутор куплю, заведу голландских коров, лен посею... И женюсь на богатой.

– Да ведь вас сперва на "сосиски"...

– Не беспокойтесь. Я их рыбье слово знаю... Почему я от них ушел? Очень просто. Мне все равно: Совнарком, Советы, Учредительное собрание или даже пусть черт собачий... Но я работать хочу. Понимаете, для себя хочу, а не для барских затей или для социализации дурацкой. Ну, а при коммуне разве это возможно? Зубри книжонки, пой "это будет последний..." да "товарищам" взятки давай. Вот когда мужик одолеет, то будет порядок. Мне нужен порядок: я за собственность. А где собственность, там должен быть и закон.

– А вы собственник?

– Нет. Но буду... Покойной ночи. Приятного сна.

Он тушит свечу и отворачивается к стене - к брезенту. Ему нужен порядок. Поэтому он "бандит". Он за собственность. Поэтому он был коммунистом... А Россия? Россия - "прикраса"... Не счастливее, не богаче ли я его?

3 августа

Я иду проселком, между полями. Еще не скошена рожь, еще алеют красные маки, и в янтарных колосьях прячутся синие звездочки, васильки. Полдень. Сладкой горечью пахнет полынь.

У Можар я сворачиваю на большую дорогу. На дороге знакомый хутор. Здесь живет "резидент", мой старый приятель, купец Илья Кораблев.

Пусто на огородах. Пусто в конюшне. Пусто на просторном чисто выметенном дворе. Только в пруду полощутся и брызжут водою утки. На заборе - десятилетний мальчишка. Он болтает голыми, черными от загара ногами.

– Здравствуй... Не узнаешь, что ли, Володька?

– Проходи.

Проходи... Я люблю детей, люблю и Володьку. Он всегда выбегал мне навстречу. Он рассказывал про свои мальчишеские дела. Про голавлей, про кукушкины гнезда, про крыс, про жеребую кобылу Феклушу. Но сегодня он мрачен. Он глядит исподлобья, волчонком.

– Тятька дома?

Он нахмурился и молчит.

– Где тятька?

– Нету тятьки... Убили. Приехали и убили.

– Кто убил?

– Да чего стоишь-то? Сказано: проходи...

– А мамка?

Дрогнули румяные губы. Он машет худой, тоже загорелой, ручонкой.

– Мамка?.. Мамку с собой... увезли...

– Что же ты, Володька, один?

– Я да Жучка остались... Да проходи ты, бестолковый какой... Неровен час, убьют и меня.

Я медленно возвращаюсь в лагерь.