В тучу кроюсь я и в ней

Мчуся, чужд земного края,

Страшный глас людских скорбей

Гласом бури заглушая.

27 июля

Приехал из Москвы Федя. На нем новый синего цвета "педзяк" и щеголеватые бриджи в клетку. В этом наряде он похож на берейтора из провинциального цирка. Он доволен собой. Он то и дело вынимает зеркальце из кармана и приглаживает пробор: "кандибобером ходит"... Я спрашиваю его:

– Разменял?

– Разменял, господин полковник.

– Сколько?

– Две тысячи пятьсот фунтов.

Он рассказывает про привольную московскую жизнь. "Бандиты" окружили его. Они слушают с упоением. На вершинах дерев золото вечернего солнца. Внизу сумерки. Хороводами жужжат комары.

– Люди как люди, и живут по-людски. В рулетку играют, ликеры заграничные пьют, девиц на роль-ройсах возят. Одним словом, Кузнецкий мост. Выйдешь, часика этак в четыре, - дым коромыслом: рысаки, содкомы, нэпманы, комиссары... Ни дать ни взять как до войны, при царе. Вот она, рабочая власть... Коммуной-то и не пахнет. В гору холуй пошел. Жи-ивут!.. А мы, сиволапые, рыжики в лесу собираем... Эх!..

Егоров морщит седые брови:

– Помалкивал бы в тряпичку, Федя. Соблазн.

– А что?.. В Москву захотелось?

– Язва, отстань... Бесом стал. Бесов тешишь.

Федя смеется. Смеется и беспалый Мокеич, и выпоротый недавно Каплюга, и Титов, и Сенька, и Хведощеня, и вся лесная, зеленая братия. Всем весело. Всем завидно. Завидно, что где-то, за тридевять земель, в далекой Москве, "в гору холуй пошел" и "люди живут по-людски".

"По-людски": "девиц на роль-ройсах возят"... Я спрашиваю себя: семя мы или только навоз?

28 июля

Иван Лукич казначей. Он пересчитал сегодня фунты и говорит мрачно:

– Вот мерзавцы... Украли.

– Много?

– Триста пятьдесят фунтов.

Домашний вор - худший вор. Я приказываю выстроить "шайку". "Бандиты" построились в три ряда, на поляне, у "акулькина" клена, там, где жгли Синицына на костре. Моросит мелкий дождь.

– Смирно!

Они по-солдатски повернули глаза направо и замерли в ожидании. Я говорю:

– Ночью украли деньги. Кто украл, выходи.

В заднем ряду поднимается шум. Я слышу, как Каплюга вполголоса говорит:

– Чьи деньги-то? Разве не наши?.. Как в набег, так "за мной", а делиться, так и врозь табачок... Правильно, товарищи, или нет?

Каплюга - бывший матрос. Но он не "гордость и краса революции", а пьяница, разбойник и вор, я взял его в плен в Бобруйске.

– Каплюга.
– Он не отзывается, - прячется за чужие спины. Я повторяю: - Каплюга.

Он медленно, нехотя выходит из строя. Руки в карманы, шапка сдвинута на затылок. Он покачивается. Он пьян.

– Шапку долой!

– Зачем? И так постою. Не в божьей церкви небось!..

Я сильно, с размаху, ударил его в лицо.

– Молчать! Ты украл?

Он вытирает кровь рукавом и бормочет:

– Украл?.. И не украл даже вовсе... Просто взял... Свое взял, господин полковник.

– Свое?

– Так точно, свое...

– Повесить.

Егоров и Федя подходят к нему. По-прежнему моросит надоедливый дождь.

29 июля

Меня гложет лесная тоска. Я в тюрьме. Не ветви, а узорчатая решетка. Не шелест листьев, а звон кандальных цепей. Не лагерь, а четыре голых стены. Нет, не выйти из мелового круга: Федя, Егоров, Вреде. Нет, не разорвать сомкнувшегося кольца: плети, виселицы, расстрел... "Поношение сокрушило сердце мое, и я изнемог; ждал сострадания - но нет его, утешителей, но не нахожу..." Где Ольга? Что с нею?

30 июля

Собирайтесь, девки, все,

Я нашел трубу в овсе...

Труба лыса, без волос,

Обсосала весь овес...

Федя полулежит на траве и пробует гармонику-тальянку. Он в бриджах и хромовых сапогах.

– Федя.

Он вскакивает.

– Слушаю, господин полковник.

– Успокоились?

– А то как же?.. Вот выпороть бы еще Титова да Хведощеню, так и совсем бы за ум взялись...

– Они воровали тоже?

– Никак нет... А все-таки... На всякий пожарный случай.
– Он гладит Каштанку. Каштанка, играя, старается укусить ему палец. Федя смеется: - У, беззубая... У, животина... А с нашим братом, господин полковник, иначе нельзя. Учить нас надо. Малохольный мы, господин полковник, народ... Только о себе и мечтаем.

31 июля

Вреде и Иван Лукич помирились. Они больше не спорят: каждый думает, что он прав. Но Иван Лукич "шутильник", по выражению Феди. За обедом он говорит:

– Значит, ваше благородие, вы теперь спец?

– Я спец?.. По какой это части?

– По дамской.

Вреде краснеет.

– Что вы хотите этим сказать?

– А вот, Грушенька эта... В розовой кофте... Жанна д'Арк из Столбцов... "Узнаю коней ретивых..." Как сказал господин поэт, Александр Пушкин.

Вреде опускает глаза в тарелку. Мне жаль его. Я заметил: ему нравится Груша. Но он застенчив. Он не смеет к ней подойти. Он не знает, что и как ей сказать. Он барин... Может быть, она действительно кажется ему Жанной д'Арк?