Он все глубже и глубже погружался в забытье, со всех сторон нахлынула на него темнота, вернее глубокая чернота, в которой лишь одно окошко еще светилось, как звезда, но и оно меркло с каждой минутой.

Наконец и эта последняя звезда погасла...

Может быть, он и увидел ее вновь, но уже не на земном горизонте.

Около двух часов дня пришел Казимеж, слуга пана Игнация, и принес корзину с тарелками. Он с грохотом накрыл на стол и, видя, что барин не просыпается, позвал:

– Пожалуйте обедать, остынет...

Однако пан Игнаций и на этот раз не пошевелился; тогда Казимеж подошел к кушетке и повторил:

– Пожалуйте обедать...

Вдруг он отшатнулся, выбежал на лестницу и принялся стучать в задние двери магазина; там были Шлангбаум и один из приказчиков.

Шлангбаум открыл дверь.

– Чего тебе?
– грубо спросил он.

– Сделайте милость... с нашим барином что-то случилось...

Шлангбаум осторожно шагнул в комнату, взглянул на кушетку и попятился...

– Беги скорей за доктором Шуманом!
– крикнул он.
– Я не хочу сюда входить...

Как раз в это время у доктора был Охоцкий и рассказывал ему, как вчера утром он вернулся из Петербурга, а днем провожал свою кузину, Изабеллу Ленцкую, которая уехала за границу.

– Представьте себе, - закончил Охоцкий, - она идет в монастырь.

– Панна Изабелла?
– переспросил Шуман.
– Что ж, она собирается кокетничать с самим господом богом или только хочет отдохнуть от волнений, чтобы вернее потом выйти замуж?

– Оставьте... она странная женщина...
– тихо сказал Охоцкий.

– Все они кажутся нам странными, пока мы не убеждаемся, что они просто глупы или подлы, - с раздражением ответил доктор.
– Ну, а о Вокульском вы ничего не слышали?

– Вот как раз...
– вырвалось у Охоцкого.

Но он запнулся и замолчал.

– Так что же, знаете вы о нем что-нибудь? Уж не хотите ли вы сделать из этого государственную тайну?
– не отставал доктор.

В эту минуту вбежал Казимеж с криком:

– Доктор, с нашим барином что-то случилось! Скорее, скорее!

Шуман бросился на улицу, Охоцкий за ним. Они вскочили в пролетку и галопом помчались к дому Жецкого.

Из подъезда навстречу им кинулся Марушевич с озабоченной физиономией.

– Представьте себе, - крикнул он доктору, - у меня к нему такое важное дело... вопрос касается моей чести... а он взял да и помер!..

Доктор Шуман и Охоцкий, сопровождаемые Марушевичем, вошли в квартиру Жецкого. В первой комнате уже находились Шлангбаум, советник Венгрович и торговый агент Шпрот.

– Пил бы он брагу, - говорил Венгрович, - дожил бы до ста лет... А так...

Шлангбаум, увидев Охоцкого, схватил его за руку и спросил:

– Вы обязательно хотите забрать на этой неделе свои деньги?

– Да.

– Почему так срочно?

– Потому что я уезжаю.

– Надолго?..

– Может быть, навсегда, - отрезал Охоцкий и вслед за доктором прошел в комнату, где лежал покойник. За ними на цыпочках вошли остальные.

– Страшное дело!
– сказал доктор.
– Одни гибнут, другие уезжают... Кто же в конце концов тут остается?

– Мы!..
– в один голос откликнулись Марушевич и Шлангбаум.

– Людей хватит...
– добавил советник Венгрович.

– Да, хватит... Но пока что уходите-ка отсюда, господа!
– крикнул доктор.

Все с явным неудовольствием удалились в переднюю. Остались только Шуман и Охоцкий.

– Присмотритесь к нему, - сказал доктор, указывая на умершего.
– Это последний романтик... Как они вымирают... как вымирают...

Он дернул себя за усы и отвернулся к окну.

Охоцкий взял уже похолодевшую руку Жецкого и наклонился над ним, словно собираясь шепнуть ему что-то на ухо. Взгляд его упал на письмо Венгелека, до половины высунувшееся из бокового кармана покойника. Он машинально прочел написанные крупными буквами слова: "Non omnis moriar".

– Ты прав...
– тихо сказал он как бы самому себе.

– Что, я прав?
– спросил доктор.
– Я давно это знаю.

Охоцкий молчал.

1890

ПРИМЕЧАНИЯ

КУКЛА

"Кукла" - первое крупное произведение Пруса. До этого Прус был известен как новеллист, автор повестей и рассказов из жизни деревни, городской бедноты, средних слоев общества.

Высказывания Пруса середины 80-х годов свидетельствуют о том, что он хотел написать роман о важнейших проблемах современности. Когда в 1884 году редакция польского журнала "Край", выходящего в Петербурге, предложила Прусу сотрудничать в отделе критики, он ответил: "Хорошая вещь - критиковать, но еще лучше делать самому, а я уже начинаю ориентироваться в беллетристике и поэтому вместо критики предпочитаю написать несколько романов о великих проблемах нашей эпохи".