– А предводитель как же?

– Предводитель, разумеется, молчал, но дамы пытались внушить барышне, что так не делают. Она же в таких случаях отвечала одно: "Хватит с предводителя того, что я соглашаюсь выйти за него, а выйду я не затем, чтобы отказывать себе в удовольствиях!"

– И, наверное, предводитель поймал их на чем-нибудь среди этих развалин?
– спросил Жецкий.

– Ну... какое! Он туда и не заглядывал. Да если б и заглянул, так убедился бы, что панна Изабелла брала с собой простачка инженера, чтобы в его присутствии тосковать по Вокульском.

– По Во-куль-ском?

– Во всяком случае, так предполагали. По этому поводу уж и я сделал ей замечание, что неприлично в обществе одного поклонника тосковать по другом. Но она, по своему обыкновению, ответила: "Хватит с него, если я позволяю ему смотреть на меня..."

– Ну и осел этот инженер!

– Не сказал бы, поскольку, при всей своей наивности, он все же смекнул, в чем дело, и в один прекрасный день не поехал с барышней вздыхать среди развалин, не поехал и в следующие дни. А в то же самое время предводитель приревновал ее к инженеру, прекратил сватовство и уехал к себе в Литву, причем сделал это столь демонстративно, что панна Изабелла и графиня закатили истерику, а почтенный Ленцкий, не успев и пальцем шевельнуть, скончался от удара...

Кончив рассказ, Охоцкий обхватил голову руками и расхохотался.

– И подумать, что подобного рода женщина стольким людям кружила голову!
– прибавил он.

– Да ведь это чудовище!
– вскричал Жецкий.

– Нет. Она даже не глупа и в сущности человек не плохой, только... она такая же, как тысячи других из ее среды.

– Тысячи?..

– Увы!
– вздохнул Охоцкий.
– Представьте себе класс людей богатых или просто состоятельных, которые хорошо питаются и ничего не делают. Человек должен каким-то образом тратить свои силы; значит, если он не работает, ему нужно развратничать или по крайней мере щекотать свои нервы... А для разврата и для щекотания нервов нужны женщины - красивые, изящно одетые, остроумные, прекрасно воспитанные, вернее выдрессированные именно для этой надобности... Ведь это для них единственное занятие.

– И панна Изабелла принадлежит к их числу?

– Собственно, даже не по своей воле... Мне неприятно говорить об этом, но вам я скажу, чтобы вы знали, из-за какой женщины свихнулся Вокульский...

Разговор оборвался. Возобновил его Охоцкий, спросив:

– Когда же он возвращается?

– Вокульский?.. Да ведь он поехал в Индию, Китай, Америку.

Охоцкий так и подскочил.

– Не может быть!
– закричал он.
– Хотя...
– протянул он в раздумье и умолк.

– Разве у вас есть какие-нибудь основания предполагать, что он туда не поехал?
– спросил Жецкий, понизив голос.

– Никаких. Меня только удивило столь внезапное решение... Когда я был тут в последний раз, он обещал мне уладить одно дело... Но...

– И прежний Вокульский, несомненно, уладил бы. А новый забыл не только о ваших делах... но в первую очередь о своих собственных...

– Что он уедет, можно было ожидать, - как бы сам с собой говорил Охоцкий, - но мне не нравится эта внезапность. Он писал вам?..

– Никому ни строчки, - ответил старый приказчик.

Охоцкий покачал головой.

– Это было неизбежно, - пробормотал он.

– Почему неизбежно?
– вскинулся Жецкий.
– Что он, банкрот или заняться ему было нечем?.. Такой магазин и торговое общество - это, по-вашему, пустяки? А не мог он жениться на прелестной и благородной женщине?..

– Не одна бы с радостью за него пошла, - согласился Охоцкий.
– Все это прекрасно, - продолжал он, оживляясь, - но не для человека его склада.

– Что вы под этим понимаете?
– подхватил Жецкий, которому разговор о Вокульском доставлял такое же наслаждение, как влюбленному разговор о предмете его страсти.
– Что вы под этим понимаете?.. Вы его близко знали? настойчиво спрашивал он, и глаза его блестели.

– Узнать его нетрудно. Это был, коротко выражаясь, человек широкой души.

– Вот именно!
– подтвердил Жецкий, постукивая пальцем по столу и глядя на Охоцкого, как на икону.
– Однако что вы понимаете под широтой? Прекрасно сказано! Объясните мне только яснее.

Охоцкий усмехнулся.

– Видите ли, - начал он, - люди с маленькой душонкой заботятся только о своих делах, способны охватить мыслью только сегодняшний день и питают отвращение ко всему неизведанному... Им лишь бы прожить в спокойствии и достатке... А человек такого типа, как он, думает о тысячах, глядит иногда на десятки лет вперед, все неведомое и неразрешенное влечет его неодолимо. Это даже не заслуга, а попросту необходимость. Как железо непроизвольно тянется к магниту или пчела лепит свои соты, так и эта порода людей рвется к великим идеям и грандиозному труду...

Жецкий крепко пожал ему обе руки, дрожа от волнения.

– Шуман, умный доктор Шуман говорит, что Стах безумец, польский романтик!
– заметил он.

– Шуман глуп со своим еврейским реализмом!
– возразил Охоцкий.
– Ему даже невдомек, что цивилизацию создавали не дельцы, не обыватели, а вот именно такие безумцы... Если б ум заключался в умении наживаться, люди поныне оставались бы обезьянами...

– Святые ваши слова... прекраснейшие слова!
– повторял старый приказчик.
– Но объясните мне все-таки, каким образом такой человек, как Вокульский, мог... так вот... запутаться?..