Последовала пауза, которую, к счастью, прервало появление Охоцкого. Вонсовская весьма сердечно попрощалась с приятельницей и, бросив игривый взгляд на своего спутника, заявила:

– Ну, а теперь едем ко мне обедать.

Охоцкий состроил независимую мину, которая должна была означать, что он не поедет с Вонсовской. Тем не менее, насупясь еще сильней, он взял шляпу и вышел вслед за нею.

Сев в экипаж, Охоцкий отвернулся от своей соседки и, глядя на улицу, заговорил:

– Скорей бы уж Белла решила насчет Вокульского в ту или другую сторону.

– Вы бы, конечно, предпочли именно в "ту", чтобы остаться одним из друзей дома. Но ничего не выйдет, - сказала Вонсовская.

– Прошу прощения, сударыня, - обиделся Охоцкий.
– Это не по моей части... Предоставляю сие Старскому и ему подобным...

– Так зачем же вам нужно, чтобы Белла скорее решила?

– Очень нужно! Голову дам на отсечение, что Вокульскому известна какая-то важная научная тайна, но я уверен - он мне ее не откроет, пока сам будет в такой лихорадке... Ох, эти женщины с их гнусным кокетством...

– Ваше менее гнусно?

– Нам можно.

– Вам можно... тоже хорош!
– вскипела вдовушка.
– И это говорит человек передовой в век эмансипации!

– К чертям эмансипацию!
– рассердился Охоцкий.
– Хороша эмансипация! Вам бы все привилегии, и мужские и женские, а обязанностей никаких... Распахивай перед ними двери, уступай им место, за которое ты же заплатил, влюбляйся в них, а они...

– Зато в нас ваше счастье, - насмешливо заметила Вонсовская.

– Какое там счастье!.. На сто мужчин приходится сто пять женщин, уж чего тут дорожиться?

– Наверное, ваши поклонницы, горничные, не дорожатся?

– Разумеется! Но всего несноснее великосветские дамы и служанки в ресторанах. Сколько жеманства, капризов...

– Вы забываетесь!
– надменно произнесла Вонсовская.

– Ну, так позвольте поцеловать ручку, - ответил Охоцкий и тут же исполнил свое намерение.

– Не смейте целовать эту руку...

– Тогда другую...

– Ну что, разве я не сказала, что еще до вечера вы поцелуете мне обе руки?

– Ах, ей-богу... Не хочу я у вас обедать... Я здесь выйду.

– Остановить экипаж?

– Зачем?

– Вы же хотели выйти...

– А вот и не выйду... Несчастный я человек, надо же родиться с таким дурацким характером...

Вокульский приходил к Ленцким раза два в неделю и чаще всего заставал только пана Томаша. Тот приветствовал его с отеческой нежностью, а затем часа два рассказывал о своих болезнях или о своих делах, деликатно давая понять, что уже считает его членом семьи.

Обычно панны Изабеллы не оказывалось дома: она была то у тетки-графини, то у знакомых или в магазинах. Когда же Вокульскому выпадало редкое счастье и он заставал панну Изабеллу, они перекидывались несколькими словами, да и то на посторонние темы, потому что она всегда либо собиралась куда-нибудь с визитом, либо принимала у себя.

Дня через два после посещения пани Вонсовской Вокульскому посчастливилось: панна Изабелла была дома. Она протянула ему руку, которую он, как всегда, поцеловал с благоговейным обожанием, и сказала:

– Вы слышали? Председательше совсем худо...

Вокульский встревожился.

– Бедная, славная старушка... Будь я уверен, что мое появление ее не взволнует, я бы поехал туда... А уход за ней хороший?

– О да! Подле нее Дальские, - тут она улыбнулась, - ведь Эвелина уже вышла за барона; затем Феля Яноцкая и... Старский.

Лицо ее слегка зарумянилось, и она смолкла.

"Вот плоды моей бестактности, - подумал Вокульский.
– Она заметила, что Старский мне неприятен, и смущается при каждом упоминании о нем. Как это подло с моей стороны!"

Он хотел сказать о Старском что-нибудь лестное, но слова застряли у него в горле. Чтобы прервать неловкое молчание, он спросил:

– Куда вы в этом году собираетесь на лето?

– Еще не знаю. Тетя Гортензия прихварывает; может быть, мы поедем к ней в Краков. Однако, должна признаться, я бы с большей охотой посетила Швейцарию, если б это зависело от меня.

– А от кого же?

– От отца... Впрочем, я еще не знаю, как все сложится...
– ответила она, краснея, и окинула Вокульского особенным, только ей свойственным взглядом.

– Допустим, все сложится по вашей воле, - сказал он, - примете ли вы меня в спутники?

– Если вы заслужите...

Она произнесла это таким тоном, что Вокульский потерял самообладание, бог знает уж который раз в этом году.

– Могу ли я чем-нибудь заслужить ваше расположение?
– спросил он, беря ее руку.
– Разве из жалости... Нет, только не жалость. Это чувство одинаково тягостно и дарителю и одаряемому. Я жалости не хочу. Но подумайте, что стану я делать, так долго не видя вас? Правда, и теперь мы видимся очень редко; вы даже не знаете, как мучительно тянется время, когда ждешь... Но пока вы в Варшаве, я говорю себе: "Я увижу ее - послезавтра, завтра..." Наконец, я могу увидеть в любую минуту если не вас, то по крайней мере вашего отца, Миколая или хоть этот дом... Ах, вы могли бы совершить милосердный поступок и одним словом рассеять... не знаю, страдания мои или пустые мечты... Самая страшная правда лучше неизвестности, - вы, наверно, знакомы с этим определением...