Войдя к пану Томашу, Вокульский уже не застал врачей.

– Вообразите только, что за роковое стечение обстоятельств! воскликнул Ленцкий.
– Доктора запретили мне ехать в Париж и под угрозой смерти велели отправляться в деревню. Клянусь честью, не знаю, где укрыться от этой жары. Она и на вас действует, вы переменились в лице... Ужасно душная квартира, правда?

– Да, правда. Разрешите, сударь, отдать вам деньги, - сказал Вокульский, вынимая из кармана толстую пачку.

– Ага... верно...

– Здесь пять тысяч рублей, это проценты до половины января. Будьте добры проверить. А вот расписка.

Ленцкий несколько раз пересчитал кипу новых сторублевок и подписал документ. Затем, отложив перо, сказал:

– Хорошо, это одно дело. А теперь относительно долгов...

– Сумма в две-три тысячи рублей, которые вы должны ростовщикам, сегодня будет уплачена...

– Только уж извините, пан Станислав, я даром не соглашусь... Вы, пожалуйста, аккуратнейшим образом отсчитывайте себе соответствующие проценты...

– От ста двадцати до ста восьмидесяти рублей в год.

– Да, да...
– подтвердил пан Томаш.
– Ну, а если... а если, допустим, мне понадобится еще некоторая сумма, к кому мне у вас обратиться?

– Вторую половину процентов вы получите в январе.

– Это-то я знаю. Но видите ли, пан Станислав, если б мне вдруг понадобилась некоторая часть моего капитала... Не безвозмездно, конечно... я охотно заплачу проценты...

– Шесть.
– подсказал Вокульский.

– Да, шесть... или семь.

– Нет, сударь. Ваш капитал приносит тридцать три процента годовых, так что я не могу одалживать его из семи процентов...

– Хорошо. В таком случае, не лишайте себя моего капитала. Однако... понимаете... вдруг мне потребуется...

– Изъять свой капитал вы сможете хоть в середине января следующего года.

– Боже упаси! Я не стану его у вас забирать и через десять лет...

– Но я взял ваш капитал только на год...

– Как это? Почему?
– удивился пан Томаш, все шире раскрывая глаза.

– Я не знаю, что будет через год. Не каждый год случаются такие выгодные дела.

Пан Томаш был неприятно поражен; с минуту он помолчал.

– A propos, - снова заговорил он.
– Что за слухи ходят по городу, будто это вы купили мой дом?

– Да, сударь, я купил ваш дом. Но через полгода я готов его уступить вам на выгодных условиях.

Ленцкий почуствовал, что краснеет. Однако, не желая признавать себя побежденным, спросил барственным тоном:

– А сколько вы захотите отступного, пан Вокульский?

– Нисколько. Я отдам вам его за девяносто тысяч, и даже... может быть, дешевле.

Пан Томаш отшатнулся, развел руками и упал в свое глубокое кресло; из глаз его снова выкатилось несколько слезинок.

– Право, пан Станислав, - проговорил он, всхлипывая, - я вижу, что деньги могут испортить... самые лучшие отношения... Разве я в претензии на вас за то, что вы купили мой дом? Разве я упрекаю вас? А вы говорите со мною так, словно обиделись.

– Простите, сударь, - прервал Вокульский.
– Но я действительно немного раздражен... наверное, от жары...

– Ах, наверное!
– воскликнул пан Томаш, вставая и крепко пожимая ему руку.
– Итак... простим друг другу резкие слова... Я не сержусь на вас, потому что по себе знаю, как действует жара...

Вокульский попрощался с ним и вышел в гостиную. Старского уже не было, панна Изабелла сидела одна. Увидев его, она встала; лицо ее на этот раз было приветливее.

– Вы уходите?

– Да, и хотел проститься с вами.

– А вы не забудете про Росси?
– спросила она со слабой улыбкой.

– О нет. Я попрошу, чтобы ему передали венок.

– Разве вы не сами вручите его? Почему же?

– Сегодня ночью я уезжаю в Париж, - ответил Вокульский и, поклонившись, вышел.

Панна Изабелла с минуту стояла в недоумении, потом бросилась к отцу.

– Что это значит, папа? Вокульский со мною простился очень холодно и сказал, что сегодня ночью уезжает в Париж...

– Что? что? что?
– вскричал пан Томаш, хватаясь обеими руками за голову.
– Он, наверное, обиделся.