– Может, она хочет устроить тебе сюрприз? - предположила Анита.

– Наверняка.

Ложь. И они знают, что это ложь. Роберт взмок.

– Неужто та самая? - Питер и бровью не повел, но голос его выдал. Уж лучше бы подмигнул или ткнул локтем под ребра, чем переглядываться с женой.

– Дай ему шанс, - весело укорила Анита и тут же посерьезнела, мимолетно сдвинув брови. - Какие наши годы, верно, Роберт?

– Точно.

К счастью для Роберта, беседу о его далеко не бурной личной жизни прервал топот детских ног на лестнице.

– Тэмми! Несси! Попрощайтесь с дядей Робертом и марш на прогулку, приказала дочерям Анита.

Надутые девчонки появились из прихожей, шаркая ногами и терзая пуговицы своих пальтишек, которые мать тут же принялась застегивать и одергивать. Пока она наводила порядок, няня переминалась с ноги на ногу на пороге гостиной. Тамара взмахнула рукой, прощаясь, и заехала сестре по носу.

Ванесса тотчас заорала:

– Она это нарочно!

– А вот и нет! Дура глупая, коро...

– Ну-ну, девочки... - Робкая попытка Питера разнять девочек не увенчалась успехом, и он беспомощно обернулся к жене.

– Она ведьма! - Ванесса со страдальческой гримасой ухватилась за покрасневший нос.

– Все дело в том... - мечтательно сказала Анита, - что девочки обожают друг друга. Родные души. Такую близость между сестрами редко встретишь.

Тамара приняла боевую стойку и движением, явно отработанным долгой практикой, саданула сестре лбом по затылку. Минутную тишину разорвал исступленный вопль - Ванесса с упоением разразилась рыданиями. В стране под названием Истерикаленд она на правах младшенькой чувствовала себя как дома.

– А ну хватит! Тэмми! Попроси у сестры прощения! Несси, не реви! Только посмотрите, на кого вы похожи. Заберите их, - крикнула Анита няне. - Пусть проветрятся.

Переведя взгляд на окно, Роберт увидел, как няня стаскивает своих подопечных с крыльца, а те изворачиваются изо всех сил, стараясь добраться до "родной души" если не пятерней, то хоть мыском ботинка. Через несколько минут неистовые крики стихли. Дети есть дети: честны во всем. Роберту случалось по-хорошему завидовать детски искреннему проявлению ярости. Девчонки всегда говорили то, что думали. А речь их родителей нередко звучала слишком выверенно, чуть ли не слащаво в своей отполированной изящности. Так, словно они пытались превзойти себя, тщательно следя за каждым словом, - не дай бог опуститься ниже достигнутого уровня. А впрочем, он мог и ошибаться. Очень может быть, виновата все та же зависть, подпитываемая собственным одиночеством. Как бы там ни было, Роберт лишь в редких случаях - редчайших позволял себе втихомолку морщиться от их корректного, дружеского, ненавязчивого вмешательства в его личную жизнь.

Скорчив гримаску, Анита посмотрела на него:

– Никогда не заводи детей. - Убежденности в ее голосе не было. - Нет. Забудь. Считай, я ничего не говорила. Они прелесть, честное слово.

– Хрен тебе! - донесся со стороны реки рык Ванессы, и Роберт, пряча улыбку, припал к бокалу с джин-тоником.

Едва заметный тик под левым глазом Аниты частенько напоминал ему мерцающий курсор на экране компьютера; казалось, прижми палец к этому месту - и попадешь в Интернет.

Пока хозяева накрывали на стол, Роберт слегка пришел в себя, расслабился, оттаял в теплой семейной атмосфере. Ему хотелось выразить другу признательность, поблагодарить за гостеприимство, за подарок. Как обычно, он слишком долго думал; затянувшееся молчание прервал Питер:

– Сменить деятельность, говоришь?

– Н-ну, да. Возможно.

– Что-то я от тебя этого раньше не слыхал.

– Да я, честно говоря, еще как следует не обдумал... - Вообще не обдумывал. Роберт неопределенно пожал плечами: - Разные, знаешь ли, мысли в голову приходят...

– Не иначе как вспомнил наш совет почаще выбираться на люди, точно?

– Точно.

Вспомнил. Сразу же, как только напомнили.

– Пойми, то, чем ты занимаешься, - это здорово, но ты же постоянно один. Ничего нет хуже одиночества, верно? С галереей какой-нибудь поработал бы, что ли... Хорошо хоть от места в музее не отказался, может, Виктория с Альбертом слегка раздвинут твои горизонты<Речь о Музее Виктории и Альберта лондонском музее изящных искусств; назван в честь королевы Виктории и ее супруга.>.

Питер зажег свечи в витом серебряном канделябре.

– Ты ведь знаешь, Питер, я люблю быть один...

Черт, такое чувство, будто тебя насильно стригут, как пуделя. Забота, конечно, штука приятная, но все хорошо в меру. А Питер в последнее время даже разговаривает в снисходительно-вальяжном тоне, от которого у Роберта ныли зубы и язык чесался напомнить приятелю о тех фортелях, что они выкидывали после школы. Реставрация портретов богатых бездельников никак не вписывалась в идею Питера о достойной мужской карьере. Вслух он этого, правда, никогда не произносил, как ни разу не предлагал Роберту написать что-нибудь свое. Зачем? До шедевра все равно не дотянул бы. А и дотянул бы не велика разница; в любом случае полный жизненный крах налицо - раз уж Роберт далек от стоматологии.

На работу в музее Роберт согласился, уступив настояниям Аниты. Его затянувшееся одиночество, твердила она, жутко ее беспокоит.

Тебе бы почаще выходить из дому, встречаться с людьми. Оставь наконец свои думы обо всех и вся. Это же так просто - забыть о судьбах человечества и вспомнить о себе. Час-другой в неделю, проведенный перед благодарными слушателями, сотворит чудо. По меньшей мере, хоть ненадолго вылезешь из норы своего "я".

Эти - или похожие - слова Роберт слышал неоднократно и всякий раз ощущал внутренний протест. Вылезти из своего "я" несложно. Хотелось бы только знать, куда влезть.