– Не знаю. А как другие?

– У других мамки-папки имеются и всякие прочие сродственники. А я хрен кому нужна. Зато я сама себе хозяйка, сама берлогу снимаю, чтоб было куда клиентов водить. И ни один вонючий котяра не стрижет с меня купоны. Сюда заваливаю на ночь, чтоб от этих скотов спрятаться. Наркотой не балуюсь. Даже не пью, чтоб ты знала. Водки когда хлебну с клиентом - и все. Короче, у меня все под контролем. Года два, самое большее три - и нацеплю белый халатик в своем салоне, только меня тут и видели. Усекла? И нечего мне тут дерьмо на уши вешать!

– Ладно, - кротко отозвалась Анжела. - А Стив как в этот план вписывается?

– А никак.

– Он переживает за тебя.

Николя презрительно скривила рот. Что-то в ее варианте сказки про Золушку не вяжется, думала Анжела. То ли нюанс какой выпадает, то ли интонации не те. Словно наизусть заучила и талдычит механически. Уж больно банальная картинка: шлюха на пути к высшему свету, куда она тащит себя на кружевной резинке от трусиков. Кто-кто, а Анжела прекрасно знала, в чем заключался парадокс этого и прочих приютов: чтобы заполучить койку, комнатку, а позже и квартиру, нужно было сочинить историю пожалобнее. И неважно, что слушатели всех этих басен видели рассказчиц насквозь, понимали, что наркотики и выпивка будут процветать, от своего занятия девочки не откажутся, да и лгать будут по-прежнему на каждом шагу. Неважно. Соблюсти традиции - вот что важно. В традициях приюта врать с три короба, значит, будут врать. Метаморфоза из "кем я была" в "кем я стану" здесь принималась на ура. В том, что Николя торговала собой, сомнений не было. Куда она на самом деле двигалась - вот в чем вопрос, ответ на который известен одной лишь Николя. Одной из Николя. В этой хрупкой оболочке их несколько. Теперь-то у Анжелы глаза открылись. Одна не выстояла бы и не ожесточилась бы до такой степени.

– Послушай, Николя, - Анжела подалась вперед, пытаясь поймать взгляд девушки. - Стив постоянно крутится у ваших дверей. На днях мне пришлось из кожи вон лезть, чтобы его утихомирить и не позволить расшибить о стену голову. А ему всего-то и нужно, что увидеть тебя, побыть рядом или поговорить. Неужели трудно уделить ему пару минут?

– Он натуральный псих. С детства такой. Всю жизнь пытался себя изничтожить.

– Но он ведь как-никак родной брат тебе. Неужели не жалко?

– Ой, только вот этого дерьма мне не надо. Теперь он мне никто, ясно? Достал вконец, мудак. - Николя швырнула расческу через комнату. Анжела отшатнулась при виде ярости, брызжущей из зеленых глаз. - Житья от него ни хрена нет. В какой угол ни заползу - он тут как тут, лупит по своей гребаной башке. - Она очень убедительно изобразила отчаянный жест Стива, присовокупив бессмысленно открытый рот и безжизненно пустой взгляд. У Анжелы комок встал в горле - до того сейчас Николя была похожа на брата, высматривающего ее у дверей женского приюта.

– А еще хоть кто-нибудь у него есть?

Попытка Анжелы ослабить напряжение не удалась. Николя решила взвинтить себя до истерики. На гримасы разукрашенного узкого личика больно было смотреть.

– Ни хрена! - рявкнула она в ответ. - Двое нас - я и придурок этот. И не дай ему бог прицепиться ко мне с этим. Клянусь, я... - Взяв себя в руки, Николя натянула уже знакомую Анжеле маску ледяного равнодушия.

– Прицепиться с чем? - негромко переспросила Анжела.

– Ни с чем. - Пальцы у Николя дрожали, когда она прикуривала следующую сигарету. Циничная ухмылка искривила яркие губы: - Видела? Во до чего довел. Кишки выворачивает. Так и я, чего доброго, монашкой долбаной стану - вроде тебя.

– С какой стати?

– Ну... - Еще одна затяжка. - Ты ведь тоже вроде как людям помогаешь. Стив для тебя на дядюшку как-его-там смахивает. Боишься ты, вот что я тебе скажу. Точно?

– Боюсь? - переспросила Анжела.

Стоп. Не она ли здесь сеанс психоанализа проводит? Уже и историю сочинила. Отца никогда не знали, мать бросила в раннем детстве, потом череда детских домов, несколько приемных семей, где над ними издевались... Словом, обычное попурри из самых унылых мелодий. Без сексуальных извращений, разумеется, тоже не обошлось. И вот теперь брат изо всех сил цепляется за единственную свою ценность в жизни - сестру.

Анжела поднялась.

– Извини, что побеспокоила, Николя. Больше не повторится. Честно говоря, я очень волновалась, что мать-настоятельница заметит Стива у вашей двери и выставит из приюта. Что ж. Если это случится, я ничем не смогу помочь. - Расстроенная и почему-то совершенно обессиленная, она взялась за ручку двери.

– Его хотят выставить? Эй-эй, погоди! Да он тут же сюда припрется. Черта с два я от него отделаюсь, и мне тогда хана!

– В каком смысле? - Анжела мысленно была уже далеко, но глаза Николя умоляли.

– Сядь, а? - Девушка явно была на грани паники.

Анжела послушно села, стиснула колени, пристроила на них сцепленные руки.

– Ну, Николя?

Та сделала несколько быстрых вдохов-выдохов, прижала ладонь к ямочке на шее и заговорила.

Час спустя Анжела осмелилась пошевелиться на стуле. В глазах стояли слезы, тело ныло от неудобной позы. Пока длился рассказ Николя, она боялась даже вздохнуть. История, и впрямь тривиальная, являла собой знакомую палитру человеческой низости и деградации, но повествовательный дар помог Николя нарисовать поразительно живой портрет сирот, цеплявшихся за жизнь в трясине детства. Отголоски утрат звенели в каждом слове. Потеря родителей и дома, жизненного старта и жизненных целей. Стив очень рано начал чудить, и с тех пор их уделом стала бесконечная цепь детских домов. Николя единственная кое-как справлялась с братом, в десять лет она, по сути, была ему матерью. Держать в узде Стива стало ее главной обязанностью, не оставлявшей ни сил, ни времени ни на что другое. Выйти куда-нибудь без него? И речи быть не может. Вскоре ее тяготило уже само присутствие Стива в комнате. Груз ответственности был чересчур велик для слабых полудетских плеч. Анжела сразу подумала о Майки и поняла, чем парень напомнил ей дядюшку. Груз ответственности за Майки точно так же давил на ее плечи. Даже издалека. Дядюшка всегда был с ней, как и неумолчный хор теток.

Голос Николя звучал монотонно, почти скучно, в нем не было и намека на жалость к себе. Девушка не отрывала глаз от батареи косметики, время от времени резким выдохом вздымая разноцветные язычки этикеток, как знамена своего "я". Возможно, думала Анжела, эти пузырьки и тюбики заменили ей все, чем обделила жизнь. Возможно, для Николя они - надежная маска, за которой можно спрятаться, когда окружающий мир пугает зыбкой неопределенностью.

Николя все говорила, говорила; и Анжела все больше проникалась сочувствием к ней. Где справедливость? Дети не должны так страдать. Господь не создал их для подобных лишений.