Анжела догнала парня и зашагала рядом, не обращая внимания на его косые взгляды. Интересно, сколько ему лет? Сразу и не определишь... Квадратное лицо с мощной челюстью, лоб изборожден морщинами, на шее вздулись вены, шрамы - много свежих розовых шрамов. Внешность под стать сорокалетнему, но прозрачно-голубые глаза смотрят очень молодо. Глаза юноши, несмотря на красноватую сеточку сосудов. Максимум восемнадцать, решила Анжела. Потрепанный жизнью, уставший, мечтающий о собственном жилье, где он мог бы дни напролет тянуть пиво под очередную мыльную оперу. В надежде на квартиру или хотя бы комнатушку готов выслушивать чириканье монашек и исполнять ненавистные правила приютов... Месяц-другой он потерпит. Ему и невдомек, сколько перед ним таких в очереди. Не догадывается, бедняга, что ожидание растянется на год, - если, конечно, он не сбежит раньше. Молодежь обычно не выдерживает; скамейки в парках и церковные ступеньки влекут сильнее.

А этот уже тоскует, отметила Анжела, - все признаки налицо. Кулаки не разжимает, так и держит стиснутыми. Дыхание рвется из груди толчками, словно ему неприятно дышать одним с ней воздухом. Да и по сторонам косится - того и гляди сбежит. Ничего не поделаешь, придется им как-то общаться; ответственность за новенького Мэри Маргарет возложила на Анжелу.

– Ты откуда, Стив? - спросила она. - В смысле - где родился?

Кем ты был, Стив, до скамеек? До розово-блестящих шрамов? Акцент выдавал кокни с головой. Диалог с новичком был неотъемлемой частью ритуала знакомства. Анжела окинула парня быстрым взглядом, задержавшись на искореженных рубцами запястьях, - наверняка в кармане и сейчас припрятан нож. Нужно будет этим заняться, но позже. На пальцах самопальная татуировка. "Дорожек" наркомана как будто нет.

Вместо ответа он неопределенно мотнул головой. Откуда он? Оттуда.

– Давно живешь на улице?

– Прилично.

– Мать-настоятельница с тобой говорила? Правила знаешь?

– Да.

– Согласен подчиняться?

– Да.

– Вот и отлично. - Анжела распахнула перед ним дверь на кухню и почувствовала, как он напрягся, протискиваясь мимо. - Сейчас перекусишь, потом примешь душ и пойдем к доктору Голдбергу, договорились?

Он остановился. Зыркнул на нее недобрым взглядом:

– Ни к какому... гребаному доктору не пойду.

– Таково правило, Стив. Доктор Голдберг тебя осмотрит, чтобы... ну, в общем, осмотрит. Мы ему всех показываем. Он хороший, правда. Возможно, даст тебе что-нибудь, таблетки там или еще что.

Из постояльцев приюта редко кто отказывался от встречи с врачом. Доктор в их глазах - персона, наделенная немыслимой властью и неограниченным доступом к пузырькам темного стекла с таблетками, способными затуманить больное сознание. А еще доктор может сообщить постояльцу, склонному нарушать сухой закон приюта, что его печень не выдержит и глотка спиртного. Обычно срабатывает, так же как и своевременный намек на улучшение здоровья - тому, кто готов сорваться в запой. "Доктор сказал..." - с этих слов начинается в приюте каждая вторая фраза. Люди вновь могут почувствовать себя людьми, ведь о них все еще кто-то заботится. Однако, судя по выражению лица новенького, он так просто на осмотр не согласится. Анжела вздохнула.

– Ладно, Стив, поговорим позже.

Он неуклюже двинулся к кухонной стойке. С улицы медленно втягивалась шаркающая очередь. Самое время для кормежки. Чуть раньше - и половина не придет, добирая сон за тревожную ночь. Чуть позже - и горячей еде многие предпочтут горячительное.

Старые и юные, они стекались сюда отовсюду, каждый со своей историей, как две капли похожей на историю соседа. Кое-кто вовсе не пил. Некоторые являлись даже умытыми и чистыми - наведя лоск в ближайшем туалете. Здесь действовала строгая, редко кем нарушаемая иерархия. На время приютской кормежки объявляли перемирие даже злейшие враги, а к монахиням все до единого относились с почтением и трогательной благодарностью.

В парне чувствуется воспитание, думала Анжела, наблюдая, как Стив выискивает свободное место за столом, в одной руке держа тарелку с супом, в другой - несколько кусков хлеба. Стив ее тревожил. Хорошо это или плохо другой вопрос; скорее даже плохо. Она не один год потратила на то, чтобы научиться не тревожиться за всех своих подопечных. Ни будущее их, ни тем более прошлое от нее не зависело - так какой же смысл в бесплодном волнении? С постояльцами нужно работать. Приют - это всего лишь конвейер. Остановка на суп, остановка на два-три добрых слова. Поехали дальше. Допустить слабость, позволить душевную привязанность - значит взять на себя ответственность, а после неминуемо пережить разочарование.

И все-таки время от времени кому-то из этих несчастных удавалось проникнуть сквозь защитную броню сестер. Вот и Стив... По-детски сжатые губы и плохо скрываемый испуг в глазах остро напомнили ей дядюшку Майки. Понимая, что ступает по тонкому льду, она решила завтра же попросить Мэри Маргарет об одолжении: пусть новеньким займется кто-нибудь из монашек. Забот и без того хватает, а тут еще этот Роберт и несостоявшаяся встреча за кофе из головы не идет. Да и о дядюшке Майки лучше лишний раз не вспоминать.

Почти весь остаток своего трехдневного отпуска она провела на чердаке. Майки что-то совсем затосковал, часами смотрел в пустоту перед собой, Анжеле стоило громадных усилий вызвать у него подобие улыбки. Взгляд его был постоянно устремлен куда-то мимо нее; если она пыталась пригладить спутанные лохмы, он вздрагивал, как дикий зверь, и Анжеле нескоро удалось уговорить его постричься.

– Ну что с тобой, дядя Майки? - шепнула она, привлекая к себе его голову. - Расскажи мне, я помогу.