Долго-долго я стоял перед окном, думая о разном. Вдруг я испугался, не уедут ли наши без меня. Я прошелся по комнате... Мистер Слегл вышел из спальни. По его лицу я понял, что все в порядке.

– Мне пора идти,- сказал я и осведомился о здоровье миссис Слегл.

– Приступ стенокардии,- пояснил он,- но ей уже лучше. У нее быстро проходит. Она просила передать вам, что ей хотелось бы еще поговорить с вами. Вы сию минуту уходите? Не могли бы вы остаться у нас ночевать? Судно ведь будет чиниться несколько дней...

Я обещал. Случилось так, что мы все провели эту ночь на острове. Сильное волнение не позволило нам добраться до корабля. Колонисты помогли оттащить катер подальше. Все мы вымокли и устали. Потом мы по радио снеслись с капитаном и, узнав, что "Дельфин" задержится на острове дня четыре, спокойно разошлись ночевать к колонистам.

Я пошел к мистеру Слеглу. Жене его уже было лучше, она с нетерпением ждала меня...

– Расскажите мне о России...- отрывисто сказала она. Супруги сели рядом, не сводя с меня глаз.

Я рассказывал долго. Как эта женщина слушала! Я не выдержал:

– Разве можно любить родину, если ее никогда не видел?!

– Стало быть, можно,- задумчиво ответила Мария Ипполитовна.- Я родилась в Константинополе, но была еще грудным ребенком, когда родители переехали в Грецию, потом во Францию. Они были русские... Из Орла. Отец - офицер. Мать из семьи обедневших помещиков. Зачем они эмигрировали? Они и сами толком никогда этого не понимали. Испугались революции. Носило их ветром по всему свету. Тосковали они по России ужасно. На этом я и выросла. С молоком матери всосала эту тоску по русскому. Бывали лучшие дни, бывали худшие... Нигде мы не пустили корней. К нам всегда приходили русские... такие же горемыки. Перекати-поле. Вспоминали Россию... Находили общих знакомых. Помню, мать часто вспоминала какую-то детскую поэмку "Шарики-сударики", Она кончалась так:

И разнес их ветер

По чужим краям...

Если кто их встретит,

Пусть расскажет нам...

Умерли мои родители в один год. Вы не представляете, что мне пришлось пережить... Пока я не встретила мистера Слегла...

Долго мы все трое молчали, невольно прислушиваясь к грохоту и реву океана. Такие толстые стены из дикого камня, но океан проходил сквозь них, сотрясая и стены и вещи: с потолка сыпалась какая-то труха. К ночи опять расходились чудовищные волны. Они с такой страшной силой били об остров, что обрушивали целые скалы. Утром их обломки я нашел на мокром просоленном берегу и много мертвых птиц.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СВЕТ

Глава восьмая

"ЖЕРТВА ОБСТОЯТЕЛЬСТВ"

В тот день Ермак и Санди навестили Ату и теперь медленно шли к Дружниковым.

– Ата боится операции?
– предположил Санди.

Слепая показалась ему необычно смирной, как бы удрученной. Санди ее определенно раздражал, и его выслали в вестибюль. Ата о чем-то совещалась с Ермаком.

– Не боится. В другом тут дело,- неохотно возразил Ермак.

– А в чем же? "

– Пусть она сама скажет твоей маме. Я ей велел все сказать.

– И она тебя слушается, когда ты ей велишь?

– Слушает,- кивнул Ермак

– Почему?

– Не знаю.

Некоторое время друзья шли молча. Ермак свернул в узкий переулок, из которого каменная обомшелая лестница спускалась к бухте. Спустившись до половины лестницы, ребята перелезли на крутой склон, поросший кустарником, и присели на обломок скалы. Выше их шумел город, внизу толпились корабли, неподвижные отсюда. В ложбинках, в тени, лежал ноздреватый снег, на солнце зеленела короткая трава.

– Ата ведь моя сестра!
– вдруг сказал Ермак, глядя на товарища широко раскрытыми, грустными, как у обезьянки в клетке, глазами, и скорчил по привычке комичную гримасу.

От удивления Санди поперхнулся и стал кашлять.

– Но как же...

– Папа ведь уходил от нас. Ну, разводился. Три года был женат на другой женщине. Но когда его забрали в колонию, она его бросила. За другого вышла. А маленькую Ату - она уже ослепла - сразу отдала новой свекрови. Понимаешь? А мама и я носили отцу передачи. Он потом к нам и вернулся. Куда же еще ему было идти?

– Значит, Атина бабушка...

– Не родная она ей была. Мать отчима, понимаешь? Эта старуха вовсе не такая плохая. Я ведь ее знал. Озлобленная очень. На невестку озлобилась. Считала, что она погубила ее сына. Может, так оно и есть... А на Ату она ругалась с горя.

Санди не спросил, почему Зайцевы не взяли Ату к себе. Было очевидно почему: Гертруда ее терпеть не могла.

– Твой отец плохой человек?
– вдруг спросил Санди неожиданно для себя.

– Стало быть, плохой. Но куда же его денешь?
– философски ответил Ермак.