Настя давно ругала куму:

– Что ты тянешь, сдавай ты ее поскорей! Корова старая, двенадцатым или тринадцатым теленком, знать? Отжила она свой коровий век, отдоилась.

Но мать все не решалась, словно чего-то ждала. Никто ее не понимал. Одна Анюта понимала, почему она долго не может заснуть по ночам и вдруг принимается жалобно причитать, глядя в потолок:

– С какой душой я ее поведу на бойню? Как я ей в глаза погляжу? Она вместе с нами померзла и наголодалась, дрова на себе возила, огороды пахала. Сколько пережила эта корова вместе с нами!

А для Анюты эта корова была последней живой памятью о довоенной жизни, о старом доме, о бабе Арине. Если б не проклятые налоги, пускай бы тихо доживала Суббоня, давала бы крынку молока, им с мамкой довольно. Такое они могли сказать только друг дружке, даже Настя бы засмеяла.

– Ты дождешься: не сдашь молоко, придут к тебе "толкачи", как к Анюшечке, - то и дело стращали мамку.
– По трое, а то и впятером "толкачи" по хатам ходят, налоги выколачивают. Анюшечка рассказывала: "Пришли, стали у двери, глядят... А чего глядеть, у меня ничего нет, одни дети. Сундуки открыли, рылися повсюду, чего бы отобрать, - во звери какие!" Отберут и у тебя машинку, потом ничего не докажешь и не вернешь. На эту машинку давно уже кое-кто зубы точит...

– Без машинки нам не прожить, - испугалась мать.
– И наконец решилась. Надо было вести корову в Мокрое, сдать на заготскот и получить справку. По этой справке с них тут же снимут налог по молоку. А на деньги, что за Суббоню дадут, можно будет купить хорошую телочку. В Прилепах одна бабка корову продает за четыреста пятьдесят рублей.

– Умные люди давно бы уже свели!
– торопила Настя.
– А вы все надеетесь, что ваша старушка получшеет и помолодеет.

Однажды утром они забратали Суббоню и отправились в Мокрое. Анюта провожала до леса, шла, положив ладонь Суббоне на спину, прощалась. Мамка снова собрала губы в ниточку; в стеклянные, ничего не видящие глаза не заглянуть.

Дальше нельзя было провожать: на ферме коровы заждались. В последний раз обняла Суббоню, припала щекой к бархатной шее. Пошли! Суббоня брела тяжело, вперевалочку, старушка горемычная. На повороте мотнула головой словно кивнула Анюте. Она все поняла, хоть и корова.

Не видя дороги, побрела Анюта на ферму. Весь день носила воду, доила, сгребала навоз, а думы только об одном. Вот как они отблагодарили свою Суббоньку. Сама бы она ни за что не смогла вести ее на убой. А мать стиснула зубы и повела. Что же делать, больше некому.

В заготконторе работала их большая родня, отцова племянница Зоя.

– Ну вот, Зойка тебе поможет, подскажет что, - напутствовала Настя. Там гляди в оба: жулик на жулике. Главное, чтоб не обсчитали тебя, когда поведут корову на весы.

– Зоенька мне поможет, - не сомневалась мать.

Недавно стала их Зойка большим начальником - бухгалтером заготскота. А до войны жила она с матерью и сестрами в Дубровке и нищету хлебала. Если бы не дядья и не баба Арина, сидели бы на одной пустой тюре. Потом их отец отправил Зою на курсы в район. Так она выбилась в люди.

– Пришла я туда и сразу к Зое в контору, корову оставила коло крыльца, - рассказывала им вечером мать.
– Сидит она за столом одна, прямо как председатель, а вокруг нее роем народ, и кланяются ей, и в глаза заглядывают, и в ушко нашептывают. А она на них - ноль внимания, тока на счетах щелк, щелк и пишет в тетрадку. А морда кислая: дескать, покою не дают, задергали совсем. Я слезно прошу: "Зоечка, дочушка, ты ж погляди, чего они там навешают, сейчас будут взвешивать мою корову". Ни ответа ни привета, она на меня даже не глянула. Я обомлела. Ты ж помнишь, Настя, какая она была ласковая, простая в девушках?

– А того она была ласковая, что вы новое платье Любке шьете и Зоеньке такое же, а как же! А теперь с чего ей к тебе ластиться?

Анюта с Настей слушали и сначала не верили, не могли представить себе эту новую Зойку, начальницу. Ведь она своя, да еще какая близкая родня, даже похожа на батю.

– Вдруг как рассердилась, заверещала: "Выйдите все вон, а ты, тетка Сашка, не засти мне свет!" Я и правда у окошка стояла, - грустно улыбнулась мать.
– Повернулась и пошла. Стою на крыльце и не узнаю ничего, ни двора, ни улицы. Ах, Зоя, Зоя, мне и так горько, а ты меня добила. Побрели мы с Суббоней на весы. А там такие коровки ледященькие, рядом с моей они как овцы. А навешали ей всего четыреста килограммов. Даже народ зашептался у весов: да в ней не меньше пятисот, что здорова корова. Я было заикнулась... Куда там! Слова не дали сказать: иди-иди, бабка. Сунули квитанцию и вытолкали. Повели мою Суббоню, а я все глядела ей вслед, и она на меня оборачивалась. Глаза у нее красные, плакала матушка моя.

– А коровы плачут, мам?

– Еще как, ревмя ревут, когда у них теленка отымают или на убой ведут. И я заревела и пошла с этой базы, гори она ярким огнем.

– Сколько же ты получила?
– нетерпеливо перебила Настя.

– Четыреста рублей.

– О, это мало, Сашка, на эти деньги хорошую корову не купишь.

Но кума ее не слышала. Ей вдруг вспомнились бабы, которые ей встретились на дороге за Дрыновкой. Они украдкой подкосили для себя травы в кустах и теперь гребли, тревожно поглядывая по сторонам, не прихватил бы кто из начальства. Она слышала их тихий разговор, а потом посидела с ними на тенистой полянке, угостилась ключевой водой.