— Ты и была ею. Но этого мало, чтобы заставить меня бросить то, в чем я глубоко заинтересован, только потому, что у тебя появились фантазии…

— Знаю, что недостаточно. Знаю, ты хочешь иметь детей. Мы можем подумать о семье сейчас, если это действительно важно для тебя; мы женаты достаточно долго…

— Эмилия, — произнес Поль, и голос его был таким мягким, что ее охватил ужас. Ей хотелось, чтобы он кричал, тогда бы она знала, что его волнует то, о чем они говорили.

— А все эти вечера, — накинулась она. — Я устраивала их для тебя в той же степени, что и для себя, потому что тебе нужно было общаться с людьми, которые могли оказать содействие. Я так много помогала тебе! Что ж, если ты хочешь поговорить о моих фотографиях, то они помогли тебе так же, как и мне, они принесли тебе известность в Нью-Йорке, они принесли тебе комиссионные! Я знала, что так и будет, но ты повернул так, словно я вовсе не думала о тебе. Это ты не думал обо мне; ты думаешь только о себе и твоих проклятых фильмах. Тебе не важно, что я хочу, что мне нужно; тебе важно делать в точности то, что ты хочешь, когда ты этого пожелаешь. Ты эгоист, Поль Дженсен; я понятия не имела, насколько ты эгоистичен, самоуверен и упрям…

— Эмилия, прекрати.

Окруженный звуками задушевных голосов и громкого смеха, Поль расслышал напряжение истерики в поставленном голосе Эмилии, отодвинул стул, обойдя вокруг стола, встал около нее.

— Мы едем домой.

Он повернулся к метрдотелю:

— Извините. Ваш персонал совершенно ни при чем; все было на высшем уровне, как всегда. Обед запишите на мой счет.

Метрдотель поклонился:

— Надеюсь, недомогание быстро пройдет. Он отлично знал природу этого недомогания — ссора. Наверное, он видел их великое множество.

— Спасибо, — проговорил Поль.

Спустя несколько мгновений они с Эмилией шли по направлению к Саттон-плейс.

— Я не хотела так волноваться, — сказала Эмилия. — Мы могли бы поговорить спокойно, правда? Но тебе не следовало называть меня охотницей за состоянием, когда я просила всего лишь помощи. Все обращаются за помощью, особенно женщины; мы не ходим, пробивая, проталкивая, действуя подобно мужчинам. Может быть, поэтому мы и живем дольше. Мы позволяем другим выравнивать дорогу перед нами. Все женщины поступают таким образом, Поль, ты же знаешь.

— Не все, — спокойно ответил он. Он кивнул привратнику, открывшему и придержавшему для них входную дверь; они вошли в лифт молча и продолжали молчать, пока не вступили в затемненную гостиную. Манхэттен блестел под ними, как сказочная страна ярких огней. Поль почувствовал страстное стремление, а затем неожиданный прилив радости. Я позвоню тебе, когда мне будет что сказать. Она может и не позвонить, возможно, она не захочет видеть его снова, если он сам позвонит ей, но все же это было больше, чем он имел за последние годы; этого было достаточно, чтобы он испытал мгновения радости.

— Эмилия, я хочу, чтобы мы разошлись; я хочу развестись.

— Нет! — Она обежала вокруг него, чтобы заглянуть в лицо. — Ты не хочешь этого, Поль. Я знаю, ты не хочешь! Да, между нами возникают проблемы, не все всегда идет лучшим образом, но какой смысл разводиться? Мы можем не жить вместе, если тебе не нравится. Ты можешь жить здесь, я в доме на Бель-Эйр. Мы можем оставаться друзьями и помогать друг другу. Ты не влюблен ни в кого другого, я тоже, поэтому нет причин, почему бы нам не работать вместе.

— А если один из нас в кого-то влюбился?

— Тогда мы можем поговорить о разводе, если это действительно важно. Однако нет никакой спешки.

Поль смотрел через огромное окно на сияющий город внизу. Он раскинулся до самого горизонта, в нем таились опасности, но их не было видно с того места, где он стоял.

— Думаю, лучше поговорить сейчас, — сказал он.

В квартире Клэя никто не отвечал. Через час безуспешных попыток дозвониться и сделать что-либо из работы между звонками Лора отправилась домой. Но, выйдя из отеля, она передумала и, взяв такси, поехала к нему. Она подождет его там. Телефон не годился для такого разговора: она хотела видеть его лицо — когда задаст ему вопрос — что бы она его ни спросила; она еще не знала, что спросит. Конечно же, Поль неправ. Тем не менее она хотела поговорить с Клэем как можно скорее. Просто чтобы убедиться.

— Их нет дома, мисс Фэрчайлд, — сказал привратник, дежуривший в вестибюле огромного здания, превращенного из старой типографии в жилой дом с дорогими апартаментами.

— Знаю, — ответила Лора, — подожду наверху.

Привратник прикоснулся к шляпе, когда она прошла мимо него к лифту. Он знал, что у нее есть собственный ключ; Клэй дал ей его сразу же после переезда, когда она помогала ему обставлять помещение мебелью.

Все лампы горели. В их ярком свете Лора была поражена чистотой квартиры. «Влияние Мирны», — подумала она. Беспокойно она бродила по огромной комнате, разделенной на части мебелью и высокими растениями. Она присела и взглянула на журналы, лежавшие на кофейном столике, стала их листать, прислушиваясь к звукам, доносившимся с Грин-стрит, и случайным шагам этажом выше. Затем она начала ходить вновь; она не могла усидеть на месте.

В углу комнаты стена книжных шкафов отгораживала спальню. Один из шкафов у дальней стены был открыт, и она различила в нем аккуратно развешанные платья Мирны. Другой шкаф лишь немного приоткрыт, словно он был поспешно чем-то набит и не плотно закрывался. Лора заметила один из элегантных костюмов Клэя и его ботинки, сваленные в кучу на полу. «Странно, — подумала она, — Клэй особенно внимательно относится к обуви». От нечего делать она открыла дверь шкафа. Ботинки были запихнуты в небольшом пространстве, оставленном около металлического секретера с выдвижными ящиками. Лора покачала головой. Глупее места для секретера не придумать; в его распоряжении огромная квартира, а вместо этого он запихнул его сюда. Может быть, здесь он хранит свои любовные письма и не хочет, чтобы их видела Мирна?