– Твоя умереть медленно, раб, – пообещал хазарин. В это было поверить довольно сложно, учитывая силу, с которой сдавливали Степаново горло.

Хазарин содрал рубаху и оглядел Белбородко с видом мясника, оценивающего говяжью тушу, подвешенную на крюк. Этот кусок – на вырезку, из этого – гуляш… Впрочем, насчет вырезки Степан погорячился – его жилистые, сухие мышцы пойдут разве что на суповой набор или холодец.

Удивительно, но страха он совершенно не испытывал, только дурнота все сильнее подступала к горлу, как тогда, возле расчлененного трупа. Чем дольше его рассматривал басурманин, тем противнее становилось.

Воин был, по всему видно, не из последних. На бронях поблескивала позолота, эфес сабли украшен драгоценными камнями… Почему же от него так несет бомжом?! Да и от остальных… «Ох, не могу!!!»

– Чего ж ты, братец, так запаршивел? – не выдержал Степан. – В баньку бы тебе…

– Зря твоя так сказать, – поцокал хазарин, – ой, зря… – Он упал коленом на грудь.

В глазах у Степана потемнело от боли – тонкое лезвие впилось в плечо, вспарывая плоть, медленно поползло по руке.

– Кричать, урус, – дыхнул смрадом хазарин, – может, Хабулай убить твоя побыстрее.

Степан стиснул зубы. Ну уж нет, он не доставит вражине такого удовольствия! Если и суждено умереть в этом проклятом лесу, за тридевять веков от дома, то умрет он с честью, как подобает мужчине. (Хотя о том, как подобает умирать мужчине, с которого живьем сдирают кожу, он, откровенно говоря, не имел ни малейшего представления.)

Хазарин пропорол руку почти до локтевого сгиба и засунул в разрез толстые, заскорузлые пальцы, очень медленно потянул. Кожа принялась слезать с руки, как змеиная шкура.

Господи, пронеслось у Степана в мозгу, так нельзя! Этого не может быть, так не могут поступать с человеком. Сознание то вспыхивало, то меркло, где-то в уголке трепыхалась мысль: может быть, это сон? И еще одна: «Меня свежуют, как овцу!»

Вдруг мучитель завизжал, в грудь Степана что-то мягко стукнуло.

Почему-то перед глазами возникла странная картинка – гитарист, у которого при очередном ударе по струнам отлетает кисть. Степан размежил слепленные болью веки. Понятно, почему: кисть мучителя болталась на сухожилиях, из жуткой раны торчали кости. И все благодаря стреле, окровавленное жало которой выглядывало из обросшего опятами пня.

Мучителю стало сразу не до Степана. И вообще ни до чего. Такой растерянности в глазах человека Степан на своем веку ни разу не видел.

Двое других корчились со стрелами в животах, харкали кровью, хрипели. Одному из подстреленных впились в ногу шипы палицы, которая висела у него на перевязи вместо сабли. Он попытался вытащить оружие из раны, но потерял равновесие и упал на живот. Стрела вышла из спины… «Отмучился, – подумал Степан, – но почему – палица?»

Шагах в десяти от хазарина, который лишился кисти, преспокойно стоял Алатор и по обыкновению добродушно ухмылялся.

– Ишь, пернатый, никак, крылышко подломил? – спокойно всовывая лук в налучье, проговорил воин. – А вот неча шастать по нашим болотам, цапель кривоногий, тогда и перья целы будут. – Воин лениво вытянул меч. – Ну чего, биться будем али пристрелить тебя, как этих?

Хазарин, пошатываясь, вынул саблю, мутно взглянул на Алатора и, чуть помешкав, отхватил себе кисть. Чтобы не мешалась. Конечность улеглась ладонью вверх, будто милостыню просит. Да кто ж подаст-то, когда на указательном пальце такое шикарное колечко.

Хазарин истекал кровью и был бледен как полотно, но изготовился к последней в своей жизни схватке. В том, что она будет последней, сомневаться не приходилось – даже если он каким-то чудом убьет Алатора, то все равно истечет кровью. Летай иль ползай, конец известен, выражаясь словами классика. В общем, хазарин являл собой образчик воинского мужества. Но на Алатора мужество врага не произвело никакого впечатления.

– Ты еще между ног себе отчекрыжь, – хохотнул вой, крест-накрест вспарывая воздух мечом. Он сделал скомороший выпад и захохотал, потому что хазарин отпрыгнул, даже не пробуя парировать удар, и чуть не упал, наткнувшись на корень. – И правда, пристрелить тебя, чтоб не мучился? Слышь, Стяпан, ты че скажешь? – Белбородко что-то невнятно пробормотал, язык слушался плохо. – Ить и я думаю: пущай помучается…

Уж в чем, в чем, а в милосердии Алатора сложно было заподозрить. Враг истекает кровью, враг почти потерял сознание, что ж – прекрасно. На то и враг, чтобы умирать. Алатор взял меч двумя руками и навалился всерьез. Хазарин пятился, отмахивался как мог, но шансов у него было, как у буденновцев против танков. Вдруг Алатор остановился и переместил меч чуть вниз и вправо, приглашая противника атаковать:

– Ну что, хрен собачий, попытаешь счастья? У нас бабы брюхатые, и то шибче прыгают…

Упрашивать не пришлось. Хазарин дико заверещал и из последних сил бросился на обидчика, крутя саблей, как вертолет лопастями. Алатор, не суетясь, перенес вес на заднюю ногу, чуть развернулся и взмахнул мечом по центральной линии, как бы втягивая движение нападающего. Сабля скользнула по плоскости лезвия и врезалась в цубу, едва не задев кисть. Хазарин почти лежал на Алаторе. Оплетающим движением Алатор отбросил вражеский клинок и тут же по кругу – снизу, да под кольчужный подол… Хазарин зашелся криком, выронил саблю.