Шрифт:
Все это время десятник шел будто в полусне, он и видел, и нет, что творилось вокруг. Ненависть, стучавшаяся в сердце, стерла грани реальности.
А реальность была такова: лес, лес без конца и края, заплутавшие в ветвях птичьи голоса да раскисший от дождя подлесок. Следы явно, слишком явно указывали, куда направился славянин. Хабулаю бы остановиться хоть на тысячную долю воды, [23] посмотреть вокруг цепким взглядом воина, тогда бы он понял, что неспроста славянин повел хазар вдоль болота… Но десятником овладел азарт гончей, травящей зверя, он уже не мог остановиться. Он чувствовал, что стоит перед бездонной пропастью, вдруг открывшейся у самых ног, бездна затягивает, манит его. Всего один шаг – и жизнь улетучится как сон, все смешается с вечной тьмой: рев битвы, плач ребенка, сладострастные стоны наложниц… Он превратится в абсолютное ничто, сольется с вечностью…
23
Вода – мера времени, которая использовалась народами, живущими на берегах крупных рек и морей. Равна времени, в течение которого совершается прилив и отлив, то есть приблизительно двенадцати часам.
Боль вдруг переполнила его, она проникла во все поры, растворилась в крови. У каждого воина наступает такой момент. Перед глазами поплыли бесчисленные тела, изуродованные Смертью. Они были сплетены в кровавый клубок, так что не разберешь, где свои, а где чужие. Они копошились, словно черви, тянули окровавленные обрубки к нему, скалились мертвыми ртами… И вдруг десятник понял, что Смерть – единственная реальность, а все иное – сон, глупая байка.
– Я понимаю тебя, Баргыс, – прошептал он, – я знаю, что произошло с тобой.
Подлесок был подтоплен, из каждой кочки сочилась вода, попахивало гнилью и затхлостью, как всегда бывает на заболоченных местах. То и дело по пути попадался сухостой – деревья, несмотря на обильную влагу, сохли, словно что-то вытягивало из них соки.
Хабулаю казалось, что он идет по огромному разлагающемуся трупу, плоть которого лопается, из-под кожи выползает гной. Ноги то и дело увязали в липкой жиже, каждый шаг давался с трудом…
Вдруг Баргыс дико закричал и повалился в мокротень, держась за ступню. Хабулай, не разобравшись, мгновенно выхватил саблю, замер в ожидании атаки… Но атаковать было некому – за тонкими березовыми стволами не спрячешься. Лишь сорока затрещала где-то впереди…
Поняв свою оплошность, он бросил саблю обратно в ножны и приказал знаком второй группе оставаться на месте. Сам же занялся раненым.
Из дыры в мягкой подошве хлестала кровь. Десятник стянул сапог. Стопа была пробита насквозь, мизинец скрючился, как птичий коготь.
Воин скрипел зубами от боли, лицо было перекошено, по лбу струился пот. Чтобы рана, даже самая страшная, через какие-нибудь сто ударов сердца вызвала жар?! Это возможно только в одном случае: когда оружие, которое ее нанесло, умыто ядом.
Хабулай срубил несколько тонких веток, быстро очистил от листьев и перетянул ногу у щиколотки, потом запихал в рану мох, положил на подошву и подъем стопы по лопуху и перетянул все ветками. Если не ошибся насчет яда, то все это бесполезно, но что он еще мог сделать?
Десятник наклонился к самым губам Баргыса – воин что-то шептал.
– Мое время пришло, – голос его звучал так, будто принадлежал существу из потустороннего мира, – уходите…
Голова его бессильно свесилась набок, на губах появилась пена, как у загнанной лошади, на шее вздулись красные вены, глаза полезли из орбит.
– Уходите, – хрипел он, – уходите…
Его вдруг выгнуло дугой. Побелевшие пальцы судорожно вцепились в мох, страшная судорога прошла по всему телу, которое сделалось твердым как камень.
– Прошу, убей меня, – прошептал он, – прошу, Хабулай.
Мертвенная бледность разлилась по лицу, руки стали ледяными. Хабулай знал, что бывает с воином, подстреленным отравленной стрелой, – он погибает в страшных мучениях! Поэтому, если воин просил о смерти, никто не мог ему отказать.
– Прощай…
Хабулай достал нож, тот самый, которым свежевал в мечтах славянина, и провел по шее Баргыса… Кровь фонтаном брызнула из раны. Когда десятник поднялся, воин был мертв.
Лицо Хабулая превратилось в восковую маску. Все чувства смыло какой-то могучей волной. В нем не было ни сожаления, ни страха. Все человеческое вдруг исчезло.
Необходимо осмотреть местность.
Баргыс получил рану в шаге от того места, где лежал. Хабулай аккуратно провел ладонью по окровавленной кочке. В центре мох был разорван. Десятник потянул вверх, и кочка оторвалась от земли. Под ней скрывался деревянный колышек. Острие его было чуть темнее ствола. Яд!
Десятник несколько раз свистнул, подзывая сыскача. Через миг собачка вертелась у его ног. Он взял ее за шкирку и ткнул носом в колышек, заставил понюхать отравленное острие и приказал: «Искать». Лисок мал и легок, наступи он на ловушку, веса не хватит, чтобы колышек проткнул лапу. Ему не угрожала участь Баргыса.
Шаря носом по влажному мху, пес принялся обследовать местность. Он обогнул пенек, облепленный поганками, накинул петлю на покосившуюся березу и, нырнув в папоротники, вдруг подал голос.