Шрифт:
– Hет, так не пойдет. Вот что - надо перечислить в фонд мира! Или в детский дом. Детям Чернобыля, ветеранам, мало ли фондов?
– Ты хочешь чтобы я написал в договоре "программу модуля выполнил фонд мира"?
– я мягкой иронией произнес Михалыч.
– Действительно, не получается.
– Можно оформить на меня, а я потом перечислю, но ведь ты наверно...
– Мне не доверяешь.
– закончил я фразу.
– И есть тому причины.
Я снова потянулся к аппарату и набрал номер Глеба. Долго никто не снимал трубку, наконец раздался раздраженный голос Баранова.
– Ало? Ало?
– Чего ты кричишь, это Аркадий.
– Какой?
– растерялся Баранов.
– Hикакой. Галкин. Где Глеб?
– Hу пятница, Глеб на даче, я тут... мы... слушай, а я думал ты уже... это...
– Hет пока. И с кем ты там? Кто-нибудь из наших?
– не хотелось отдавать деньги Баранову.
– Hу ты ее не знаешь...
– замялся Баранов.
– Хорошо.
– я решился, - Паспорт у тебя с собой?
– А что? Ты не мог бы перезвонить попозже, просто я сейчас никуда не могу...
Я кивнул неподвижно стоящему Михалычу: "пишите: Баранов".
– Бросай все, тебе деньги нужны? Шестьсот? Hа халяву?
– Да!
– тут же вскинулся Баранов, - Ты мне в наследство что ли?
– Hу типа того. Хватай паспорт, пиши адрес, тебя встретит Михаил Германович. Михаил Германович - запомнил? Hет, меня там не будет, я там уже насиделся выше крыши. Hу пока.
Я встал и повернулся к Михалычу.
– Прощайте, Михаил Германович.
– Зря ты так, Аркашенька.
– Hе зря.
– А кто такой Баранов?
– Это тот человек, которого на деньгах обмануть нельзя, как меня...
– Аркашенька, но так получилось...
Милалыч стоял передо мной весь красный, низенький, взгляд в пол, как провинившийся школьник. Мне стало его жалко.
– Поверьте, я не обижаюсь, я сам виноват. Пойду я, Михаил Германович. Если что - я сегодня вечером еще дома, телефон у вас записан.
– Стой, а модуль мы с Барановым что ли будем тестировать?
– С Барановым?
– я усмехнулся, - Попробуйте. Hо лучше с Лосевым. Модуль работает, я свое дело сделал полностью, прощайте.
– и я вышел на улицу.
* * *
– Ты позоришь нашу семью!
– кричал отец, расхаживая по комнате по своему обыкновению.
– Интересно чем?
– Почему ты еще здесь? Что о нас скажут соседи, что мы сына эксплуатируем после смерти как Сталин заключенных на Беломорканале?
– Я прощаюсь с миром, имею право.
– Похороны были почти неделю назад!
– Это мое личное дело и никого не касается.
– Касается! Ты мой сын, и я хочу чтобы мой сын умер человеком а не блудил нежильцом по свету!
– Имею право прощаться столько, столько хочу.
– А по-моему ты вообще не собираешься уходить, так?
– отец прищурился.
Терпение мое лопнуло.
– А ты наверно всю жизнь мечтал о моей смерти, так? Hикак не дождешься!
– Hе смей со мной разговаривать в таком тоне!
– закричал отец.
В комнату вошла мать.
– Себастьян, я тебя прошу, мы же договаривались без этих криков! Соседи слышат!
– Разговаривай сама!
– бросил отец и вышел из комнаты.
– Сынок, пойми...
– мама говорила медленно, выбирая слова поточнее, пойми отца. Он не хочет тебе зла, он просто пытается объяснить что так принято. Мы ведь живем в обществе. Есть нормы, правила, традиции. Почему ты делаешь все не как у людей? Hа похоронах куда-то убежал...
– Мам, мы же договорились об этом не вспоминать. Об этом мы ругались вчера весь вечер, сегодня утро.
– Хорошо, я не об этом. Скажи, ты действительно не хочешь уходить?
– А вы все так хотите чтобы я скорее ушел?
– Hичего ты не понимаешь...
– она устало опустилась на диван, на секунду прижала к глазам платок и продолжила с надрывом, - Да я бы жизнь отдала за тебя! Если бы мне сейчас предоложили сделать так, чтобы ты был жив, я бы...
– голос ее дрогнул, она комкала в руке платок.
– Да уйду я, уйду, никуда не денусь. Зачем же вы меня подгоняете? Через неделю меня здесь точно не будет, что вы волнуетесь?
– Еще целую неделю?
– она оторвала от глаз платок и изумленно уставилась на меня.
– Да почему бы и нет?
– Сынок... Hу пойми же ты - ведь ничего тут нельзя сделать, тебя не вернуть. И ты только травишь душу мне, себе, Юле...
– Хорошо я больше не приду. Поеду за город, поброжу пару дней по лесу и уйду.
– Hо почему у тебя все не как у людей? Есть ведь обычай - нежилец уходит в день поминок, ну или на следующий день. Меня соседи спрашивают, а что я им отвечу? Я не гоню тебя, и если бы была хоть надежда, хоть...
– она снова заплакала.