Настойчивое болезненное сосредоточение на чувстве оставленности Богом, которое переживается в "темном экстазе", часто включает в себя все психофизические симптомы экстаза.

"И хотя это состояние длится недолго, начинает казаться, что тело сейчас разорвется. Пульс при этом настолько слабый, что человек как бы достигает грани смерти, и это так и есть, ведь когда естественное тепло убывает, тело начинает жечь изнутри тепло сверхъестественное. Возникает чувство, что если этот жар хоть немного усилится, то Бог вот-вот утолит стремление души к смерти… Ты можешь сказать, что в таком стремлении увидеть Бога очевидно явное несовершенство, и спросить, почему душа не подчиняется Его воле, если она всецело отдалась Ему. Ранее душа радостно подчинялась и всю свою жизнь посвящала служению Богу, однако теперь она больше не в силах это делать, ибо ее разум дошел до такого состояния, что она больше не может властвовать над собой и думает лишь о своем наваждении. Оказавшись лишенной Царственной Благодати, душа вопрошает себя: в чем смысл дальнейшей жизни? Она чувствует себя необычайно одинокой и не встречает понимания ни у одной земной твари, равно как она не нашла бы себе успокоения, мне кажется, и в обществе небожителей, ибо и среди них нет ее Возлюбленного. Она подобна человеку, подвешенному в воздухе, который не может ни коснуться земли, ни вознестись на небеса. Она сгорает от неутолимой жажды, но нигде не может найти воду. А жажда эта такова, что выносить ее невозможно, и от нее же нет спасения. Душа не смогла бы утолить ее никакой водой, кроме той, о которой Господь говорил самаритянке, однако как раз в этой воде ей отказано". [860]

Глухая ночь может проявляться по-разному: в виде "оставленности Богом"; ощущения безнадежной греховности, темного экстаза; потери душой былых привязанностей, мира и радости; а также в виде механического перехода на более низкие ментальные и духовные уровни. Все эти переживания, по мнению мистиков, составляют аспекты или части одного и того же процесса радикального очищения подлинного основания личности — ее воли, — ибо лишь после этого она может окончательно слиться с Богом, "в Ком пребывала изначально". Смысл этого этапа Мистического Пути в том, чтобы излечить душу от присущего ей пристрастия искать и находить удовлетворение в духовных радостях, в склонности принимать радость от созерцания Реальности за саму Реальность. Если на пути очищения начинается переоценка ценностей и упорядочивание многоразличных привязанностей, то глухая ночь есть углубление и завершение этого процесса. Восходящая душа должна оставить все свои детские увлечения, преодолеть до конца духовную алчность и сделать свою любовь во всех отношениях беспристрастной, непоколебимой и отважной. Высшим условием причастности человека к Реальности является полный отказ от индивидуалистических представлений, от примитивного эгоистического поиска личного удовлетворения, которое искажает великий поток Божественного Света. Это верно не только в отношении полной причастности к Реальности, которая проявляется лишь у великих мистиков, но даже в отношении попросту бескорыстных усилий, благодаря которым искушенные в науках и искусствах становятся для Вечного Блага тем же, "что для человека его рука".

"Не питай глупых надежд на то, что Бог всегда будет угождать Своим детям, — говорит Таулер, — так же, как и вначале, сияя у них в душе и воспламеняя их сердца. Он делает это для того, чтобы приманить их к Себе, подобно тому как ловчий призывает к себе сокола ярким плащом… Мы должны пробудиться и вдохновиться, научиться жить без умствования, приятных чувств и человеческого тепла. Мы должны служить Богу с великим прилежанием и не ожидать от него наград". [861]

Этот мужественный взгляд на глухую ночь как на великое испытание, которое помогает нам закалить свой характер, особенно характерен для немецких мистиков. "Зерцало кротких душ" утверждает, что в ходе этого испытания "душа презревает свою гордыню и довольство собой, которые давали ей возможность радоваться беззаботно". С подобным же мнением мы встречаемся у Сузо, которому в минуту горя ангел вместо сентиментальных утешений дал суровый приказ: "Viriliter agite!" — "Будь мужчиной!"

"Лишь тогда мы сполна познаем любовь Бога как Его дети, — продолжает Таулер, — когда нет больше ни прозябания, ни процветания, ни счастья, ни невзгод, ни горя, ни вражды — ничего, что притягивает нас к Нему или от Него отстраняет. Что мы должны тогда переживать — никто не скажет, однако это будет нечто лучшее, чем все то, что мы познали, когда огонь любви впервые вспыхнул в наших сердцах и пробудил в нас великие чувства, притом что не было тогда еще в нас должного смирения". [862]

При озарении душа окунается в Несотворенный Свет, постигая Божественную Природу как блаженство, которым она наслаждается. Прежде ее открытие трансцендентному ощущалось как углубление личного видения и личная радость. Таким образом, в этом на первый взгляд безличностном состоянии Я, меня и мое хотя и одухотворялись, но все-таки наличествовали. Умерщвление же чувств теперь более чем оправдано богатством и насыщенностью душевной жизни. Однако душа должна полностью преодолеть зависимость от личного удовлетворения, прежде чем станет возможным ее подлинное и постоянное единение с Абсолютом, прежде чем вся душа научится жить на более высоких уровнях, где, полностью отдаваясь Воле Бесконечного, она преобразится в Боге и сольется с великой жизнью Всего. Искра души, быстро прорастающее зерно Богочеловечества должны так заполонить все уголки внутреннего мира, чтобы душа могла сказать вместе со св. Катериной Генуэзской: "Мое «я» есть Бог, и я не знаю другой себя, кроме себя в Боге". [863]

Многочисленные, на грани и за гранью отчаяния испытания глухой ночью составляют этот последний и решительный этап очищения, в ходе которого растворяется и исчезает отделяющая от Бога самость, коль скоро душа жаждет лишь одного — Божественной Любви. Причем даже эта жажда — которая в сущности есть стремление обрести совершенное счастье, поскольку именно Божественная Любовь дает душе все, — воспринимается великими мистиками как несовместимая с самоотверженной любовью.

"Внутреннее удовлетворение и радость, о которых я здесь вам поведал, — говорит Уильям Лоу, — это всего лишь удовлетворение и радость, а не святость, не благочестие, не совершенство. Они посылаются лишь в испытание от Бога, поощряя к поиску святости и совершенства духовного… Они призваны убедить нас, что мы воистину еще младенцы, а не возмужавшие сыны Божий… Лишь то есть Царство Божье, что открывается в душе человека, когда он забывает заботу о себе и руководствуется одной лишь любовью и волей, когда у него не остается никаких стремлений и желаний, кроме тех, что исходят из Любви Божьей и полностью подчинены Божьей Воле… Все это можно выразить так: ничто не отделяет нас от Бога, кроме нашей собственной воли, или, еще лучше: наша воля и есть наша удаленность от Бога. Беспорядочность, развращенность и непостоянство нашей природы коренятся в неощутимой, но несомненной закрепощенности нашей воли, воображения и желаний, которые определяют нашу жизнь. Мы живем для самих себя, являясь своим собственным центром и собственной окружностью, и действуем, повинуясь своей воле, воображению и желаниям. Единственное зло в нас — то, которое проистекает из слепой заботы о себе и самолюбия, когда для себя мы все во всем… Быть по всей видимости смиренным, кротким, набожным и долготерпеливым, гонимым за свои добродетели — еще не означает победить себя. Напротив, всем этим питается наше слепое духовное я, вся жизнь которого состоит в обретении этих качеств, составляющих, по их обретении, пищу самодовольству. Ибо под этими показными добродетелями — темное основание, на котором они покоятся. В них присутствует наша забота о себе, которая в той же мере не дает нам приблизиться к Царству Небесному, что и грубость телесной плоти. Через что нам суждено пройти и что должно пережить при последнем очищении, которым подсекается и извлекается из нас глубочайший корень ослепленности собою вплоть до духовного мира, а также каким образом мы сможем вынести все эти испытания — и то, и другое нельзя знать заранее". [864]