"Видеть Бога в природе", достичь сияющего осознания «инаковости» [otherness] естественных вещей — вот простейший и самый распространенный путь к озарению. Многим людям под влиянием высоких чувств, навеянных прекрасным, приходилось переживать слабые проблески подобного видения. В некоторых случаях проявления такого осознания могут повторяться — как было со многими поэтами, [520] — и тогда мы получаем свидетельства частного, но в то же время могучего ощущения Бесконечной Жизни, незримо присутствующей во всех вещах. Некоторые современные исследователи называют такие свидетельства «натур-мистицизмом». Там же, где подобные настроения господствуют в своих самых высоких проявлениях, завеса тайны порой уступает внутреннему свету, и тогда "вера сменяется прозрением", как иногда бывало с Блейком. В таких случаях мы видим, как мистик затмевает поэта.

"Многоуважаемый сэр, — говорит этот великий гений в одном из своих красноречивых писем, написанных сразу после переживания озаренного состояния, способность к которому он перед этим утратил на многие годы, — простите мой энтузиазм, а точнее, безумие, ведь у меня возникает настоящее опьянение духовным видением всякий раз, когда я беру в руки карандаш или резец". [521] Многие выдающиеся художники, философы, поэты и, возможно, все вдохновенные музыканты переживали этот неописуемый наплыв Реальности в моменты трансценденции, когда рождался замысел их выдающихся произведений. Это то "спасительное безумие", о котором Платон говорит в «Федре»; экстаз "опьяненного Богом человека", любовника, пророка или поэта, "опьяненного жизнью". Когда христианский мистик, стремящийся к тому, что принадлежит ему по праву рождения, восклицает "Sanguis Christi, inebria me!", [522] он молит о даре небесной радости, глотке Вина Абсолютной Жизни, которое струится в артериях мира. Всякий, кто сподобился испить из чаши этой, обретает великий источник жизненных сил, у него обостряется восприятие, углубляется сознание по сравнению с другими людьми. И хотя, как утверждает Рейсбрук, "это еще не Бог", все же для многих душ это "Свет, в котором мы видим Его". [523]

Блейк видел свое призвание в том, чтобы донести до обычных людей значимость мистического озарения, этого возвышенного видения реальности — чтобы "очистить врата восприятия" человечества. Окружающим его усилия казались безумием.

Мистерии древнего мира, по всей вероятности, были попытками открыть — иногда путем магических действий — "бессмертные очи людей": возвысить их восприятие до уровня, когда они окажутся способными получать послания из. высших уровней реальности. Несмотря на многочисленные теоретические исследования, невозможно с уверенностью сказать, насколько им это удавалось. Для тех же, кто имел врожденную склонность к видению Бесконечного, символы и ритуалы, несомненно, содержали намеки на экстатические переживания. В ходе таинств драматизировались те или иные черты Мистического Пути, что вполне могло способствовать углублению сознания. [524] В то же время едва ли эти таинства могли влечь за собой существенное преображение характера индивида, которое необходимо для того, чтобы он мог войти в озаренное состояние как мистик. Отсюда утверждение Платона о том, что "каждый, кто был недавно посвящен" может видеть Бессмертную Красоту под бренной завесой.

Так пели посвященные в дионисийских мистериях, сосредоточивших в себе, по-видимому, все, что знали древние греки о движении сознания по пути очищения к озаренной жизни. Едва ли мы найдем где-нибудь еще такое яркое выражение безыскусного экстаза озарения. С этой самодостаточной красотой несколько по-азиатски достигнутого персонального очищения, с чувством духовного превосходства, которое дает посвященность в тайны, можно сравнить более глубокие и более утонченные переживания католического поэта и святого, наилучшим образом выразившего дух западного мистицизма. С него тоже спала пелена грехов, она, как облако, растаяла в свете Божественной Любви. Однако в центре описания христианского святого находится не экзальтированное маленькое я, а Высшее Я, по Чьей воле маленькое я было возвышено.

В этих строках запечатлелась такая же страстная радость, столь же напряженное сознание божественной жизни, однако оно здесь подчинено христианской традиции смирения, самоотречения и глубокой любви.

Мы видели уже, что все подлинные люди искусства наряду с мистиками в той или иной мере причастны к озаренной жизни. Они испили, как Блейк, из чаши духовного видения, в которой содержится Дух Жизни, и познают божественное опьянение всякий раз, когда Красота побуждает их к творчеству. Некоторые люди искусства сделали лишь небольшой глоток из этой чаши, другие, например Иоанн Пармский, испили сполна, приняв тем самым на себя мистический долг в полной мере. Однако чаша Грааля была преподнесена каждому, кто видел Красоту в лицо. В ходе этого священного причастия человек приобщился к тайне мира.

В одном из самых замечательных отрывков из «Fioretti» рассказывается, как брат Жак Ла-Масский, "перед которым Бог отворил Свою тайную дверь", видел, как Христос преподносит этот Кубок с Духом Жизни св. Франциску, чтобы тот мог дать своим братьям испить из него.

"Затем св. Франциск направился с кубком жизни в руках к своим братьям. Сначала он преподнес его брату Иоанну Пармскому, который взял его в руки, с благоговением осушил и сразу же воссиял как солнце. Вслед за этим св. Франциск предлагал кубок другим братьям по ордену, однако среди них нашлись лишь немногие, кто с должным благоговением и почтением осушал его. Каждый, кто принимал кубок в руки и испивал до дна, начинал светиться как солнце, те же, кто брал его без должного почтения и проливал содержимое, становились темными и мрачными, уродливыми и ужасными на вид. Те же, кто что-то отпивал, а что-то проливал, становились отчасти сияющими, а отчасти темными — в зависимости от того, какая часть была ими выпита, а какая пролита. Однако вышеупомянутый брат Иоанн сверкал ярче всех, потому что больше других испил из кубка жизни я тем самым глубже заглянул в бесконечную бездну божественного света". [525]