На самом деле, фразы о бесхозяйственности и безответственном отношении к средствам производства были пустыми словами. В России, по крайней мере в тех местах, где жил или работал Огурцов, по его наблюдениям ничто и никогда не пропадало даром.

На задних дворах, в полях, огороженных кособокими заборами, и в других диких местах, принадлежащих различным предприятиям и организациям, в которых выпало трудиться Огурцову, валялось великое множество всяческого добра – от мотков ржавой проволоки и гниющих старых газет до троллейбусов. И знал Огурцов, что все эти вещи не просто выброшены на свалку, но что все эти вещи ВЫЛЕЖИВАЮТСЯ, ждут своего часа, что все они уже давно кому-то принадлежат и, более того, все они уже проданы, деньги, полученные за них, потрачены, потом весь этот, с первого взгляда, хлам, украден у того, кому продан, и продан еще раз, потом еще и еще.

Это была чистая метафизика, и чисто российская метафизика, – предметы, годами лежащие на месте, вросшие в землю, казалось бы, навечно, на самом деле перемещались, меняли хозяев и даже место своего пребывания. Они могли числиться одновременно на нескольких складах, иногда даже в разных городах, они покупались и продавались и при этом как бы не существовали. И всюду, где о них заходила только речь, предметы эти, будучи фактически иллюзорными, несуществующими, приносили вполне конкретным людям вполне ощутимый доход. Строились дачи, покупались машины, а груды металлического или какого-нибудь иного лома продолжали валяться там, куда их свалили во время оно.

Огурцову эта механика была известна не досконально, но кое-какое, пусть и весьма отдаленное, представление о ней он имел. Вследствие собственной осведомленности, он сообразил, что кража (а Миша предлагал ему именно кражу, как не переиначивай ее название и какими виньетками не украшай) троллейбуса не закончится публичным расследованием на официальном уровне. То есть с привлечением милиции, следственных органов и прочая и прочая. Конечно, на этот троллейбус кто-то из руководства виды имеет, это ясно. Вещь просто «вылеживается» до поры, идея зреет. А он, Огурцов, ну конечно, вкупе с Мишей Кошмаром, эту чью-то идею похоронит.

Неприятности могут быть. Могут. Но – не обязательно. Огурцов – он на хорошем счету, он, что называется, «не привлекался», «замечен не был», «доверие оправдывал». А Миша – может быть, все на Мишу свалить?

– Я свалю, – сказал вдруг Миша, заставив Огурцова вздрогнуть. – В смысле, я уезжаю из города. Так что, думай сам. Дело сделаем вместе, деньги поделим... А там уж сам смотри. Я тебе могу сказать, что уезжаю я далеко. Так что – мало ли кто на студии болтается... Бесхозяйственность, усушка-утруска...

«Это он, что же, предлагает на него все свалить?»

– В общем, про меня здесь никто ничего не знает... Я птица перелетная. Понял меня?

– Кажется, понял. Ладно... Где этот твой администратор?

Дюк решил перейти на вино. Вообще-то он был крепок на алкоголь. «У тебя высокая толерантность», – говорил ему московский друг Рома Кудрявцев, завистливо покачивая головой. Но сейчас Дюк отчего-то пьянел очень быстро. Может быть, болтовня Огурца путала мысли, но комната вдруг начинала плыть перед глазами, Дюк снимал очки, протирал их, снова водружал на нос, предварительно зажмурившись и глубоко вздохнув, – кружение прекращалось, и минут пятнадцать Дюк мог общаться спокойно, но потом стены снова приходили в движение.

– Так что же? – прервал он монолог Огурца, который после виски, кажется, вовсе и не опьянел, лишь лицо его раскраснелось, глаза заблестели и речь, прежде унылая, монотонная, заиграла интонационными вспышками, неожиданными метафорами и многозначительными паузами. – Так что же – спиздили вы троллейбус?

– Ну да, конечно. Я к этому и веду. И знаешь, Леша?..

– Что? Стены закачались, медленно тронулись вправо. Мебель тоже начала медленно двигаться – пугающе-бесшумно и в разных направлениях.

– Мне стало страшно, Леша.

– Что, копать начали?

– Да ну, ты чего? Никто слова не сказал. Средь бела дня пригнали кран, трейлер, погрузили эту беду рогатую... Народу сбежалось – жуть. Все мои такелажники, работяги, администраторы, шоферюги из гаража – поглазеть...

– Правильно. Кто придумал?

– Что?

– Ну, чтобы средь бела дня.

– Я.

– Молодец. Так только и надо в этой стране жить.

– Ага. Я тоже подумал – чем открытее, тем лучше. В общем, толпа народу, все советы дают, майна-вира кричат... Погрузили – и привет. Последний, прощальный. Укатил наш троллейбус.

– А бабки?

– Бабки выдали нам с Мишей. По полной. Как договаривались.

– А Миша этот твой?

– А Миша, ты знаешь, свалил. В этот же день. Искали его, бегала реквизиторша, скандалила – мол, такой ответственный, такой хороший был работник. А тут – взял и прямо со съемок свинтил.

– Ну, ясно. Больше и не появится твой Миша. Не простой он, видно, мужик. Как ты думаешь?

– Хрен его разберет. Может быть.

– А что же страшно-то тебе стало? Из-за чего?

– Ты не поверишь, Леша... Я даже не знаю, как сказать...