литерами алыми сверкала надпись,

смущающая пуще бицепсов народ.

За ним явились Скандалист,

Свинья и Вилли —

все трое были панки.

Зеленый следующим прибыл – яростный трофейщик,

он в выходные дни раскапывать места

боев по пригородам ездил.

Оружье находил, а что он делал с ним,

не знал никто.

Рыба подтянулся, известный тем, что хиппи был и панком,

дружил со всеми видными людьми,

что занимались русским роком в Ленинграде.

Сначала новая бригада пугала внешним видом персонал

«Ленфильма», после же, когда к ним люди попривыкли,

их стали уважать, любили даже —

за юмор, исполнительность и храбрость.

И, главное, за то, что исполняли все они

со рвеньем план Огурцова

по отъему денег у государства, дряхлого уже,

но все еще смущающего мир своим размером,

войска численностью и суровостью одежды граждан.

– Переходи на прозу, – устало сказал Полянский. – Задолбал.

– Ладно... Это меня у Вилли подсадили. Вчера весь день стихами разговаривали.

– Много выпили?

– Порядочно. Да, собственно, как всегда.

– Ну, понятно. Кому-то жизнь – карамелька...

– Давай я сбегаю, – Огурцов вскочил с кресла. – Я же расчет получил. Деньги есть. И не только расчет.

Лицо Александра расплылось в ехидной улыбке.

– Да? Так что же ты сидишь, мозги мне компостируешь? Беги, пулей лети! Только водки этой мерзкой, андроповской, не бери.

– А что брать?

– А портвейн. Огурца не было минут сорок.

– Ты где бродил? – спросил Полянский, когда наконец Огурцов появился в дверях комнаты. И, не дав ответить, бросил следующий вопрос: – Кто дверь открыл?

– Да эта твоя... Луноликая. Как ее – Татьяна, что ли?

– Да. Сука... Ладно, давай заходи. Чего ты там накупил-то?

Огурцов, пыхтя и заливаясь потом, втащил в комнату Полянского два туго набитых полиэтиленовых пакета. Причем, один из них ему приходилось придерживать снизу второй рукой, в которой, в свою очередь, тоже был зажат пакет – верхний начал расползаться под тяжестью гостинцев.

– Ну, ты молодец, – прокомментировал Полянский. – Давай все сюда.

– Помог бы лучше, – просипел Огурцов, с трудом пробирающийся по лабиринту комнаты. – Леша, помоги... Сейчас порвется.

Полянский, впрочем, быстро оценив ситуацию, вскочил и, чрезвычайно элегантно лавируя между предметами обстановки, подлетел к Огурцову.

– Давай. Ух ты!.. С трудом приятели водрузили оба пакета, которые, как убедился Полянский, оказались по-настоящему тяжелыми, на стол.

– Это по-мужски, – серьезно глядя в глаза Огурцову, сказал хозяин квартиры. – По-мужски.

– А то!

Огурец начал вываливать на стол, на диван, на кресла бутылки – содержимое пакетов, однако, не уменьшалось.

– Ну ты, брат...

– Ничего, ничего... Я, знаешь, Дюк, претерпел...

– Хорош, хорош. Не надо только на белый стих сползать. Тошно слушать. Особенно, когда ты о себе в третьем лице.

– Ладно. Когда оба пакета были опустошены и отброшены в сторону – в темную глубину комнаты, – Полянский, проглотив комок в горле, смог наконец обозреть поле предстоящего пиршества. Иначе то, что ожидало их, и назвать было нельзя.

Кроме зеленых бутылок с портвейном Огурец притащил пару плоских фляжек с виски, упаковку баночного пива, несколько узких коричневых цилиндриков с кока-колой. Но все это меркло перед горами закуски – банки красной икры, шпроты, две палки твердокопченой колбасы, зеленый горошек, буженина, балык, хлеб, зелень, яблоки, апельсины...

– Ты, это... Где взял? – спросил Полянский, подозрительно глянув на довольно потирающего руки приятеля.

– Где-где... Какая разница... Бабки есть, вот и потратил.

– А это? – Полянский указал на баночное пиво и икру. – Это, что, в «Березке»?

– В какой еще «Березке»? Пошел на рынок, с грузинами перебазарил. Грузины – великая нация. Все могут.

– Да-да, конечно. Были в истории прецеденты.

– Ну вот. А если бабки есть, то... – Огурцов пошарил в карманах, и лицо его на мгновение затуманилось, – ...нет, – с облегчением выдохнул он. – Еще осталось мала-мала.

– Ну, осталось так осталось. Давай, Огурец, – плотоядно поглядывая на икру, неровной горкой застывшую в пузатой стеклянной баночке, сказал Полянский, – давай, Богу помолясь, начнем.