Рыбин Алексей Викторович
Шрифт:
– Ну ты чего там застрял?
Я не застрял. Я смотрю. Я давно здесь не был. Я бываю здесь, но не так, не так... Я бываю здесь часто, я стою на трибуне, что напротив ГУМа, я бываю здесь как спонсор, как председатель чего-то там, как мишень.
А я – я давно здесь не бывал. Я давно не видел этого неба. Этого неба над Москвой. Этого самого синего, самого прекрасного неба, теплого неба моего детства. Я москвич. Я люблю свой город. Я люблю его.
– А мужик-то с причудами, – громко сказал Огурец. – Откуда такого выкопали? Смотрите, только в номер не тащите ко мне, а то разбуянится, знаю я этих ваших москвичей, как разгужбанятся, так тушите свет, а мне потом убирать.
– Умирать ты будешь, хрен моржовый, а не убирать, – сказал Леков. – Понял, козел? Эй ты, дядя!
Вавилов обернулся.
– Ты ко мне?
– К тебе. А к кому еще?
– Пойдешь с нами?
Владимир Владимирович огляделся по сторонам. Владимир Владимирович Вавилов увидел себя стоящим посреди Красной площади, залитой утренними лучами солнца. Владимир Владимирович Вавилов вдруг понял, что троллейбусы здесь не ходят. Владимир Владимирович еще раз посмотрел на небо.
«Белая горячка? Вот и все. Приехали. Я так и знал. Предупреждали ведь... Дождался...»
– Эй ты! Мужик! Идешь или нет? Мы ждать не будем. Если что – номер восемьсот двенадцать. Подтягивайся.
Гопники повернулись и побрели к «России».
Остановились. О чем-то перемолвились. Потом бомж с нарисованными глазами пошел назад, к Вавилову. Остановился перед ним. Оглядел деловито. С ног до головы. Затем сунул руку за пазуху. И вытащил фляжку. Обычную туристическую фляжку. Алюминиевую. С вмятиной на боку. С очень грязной пробкой. Открутил. Владимир Владимирович заметил, что пальцы бомжа были на диво чистыми и с подстриженными ногтями.
– Эк тебя, паря, эк тебя колбасит, как я погляжу, – заметил Леков. – Ты расслабься, легче станет.
Сунул фляжку Владимиру Владимировичу.
– Глотни. На вкус во фляжке была обычная чача. Причем не лучшей перегонки.
– Нравится? Нарисованные глаза так и буравят.
– Ничего, – уклончиво сказал Вавилов. Пойло было еще то.
– Не вовремя выпитая вторая портит первую. Владимир Владимирович глотнул еще.
– Хорошо теперь?
– Нормально.
Кремлевские звезды багровели, опухали, концы их оползали, истекая кровавыми каплями тающего свечного воска.
«Что со мной?» – мелькнула мысль. И тут же исчезла, затертая тысячей других, куда более важных мыслей. А за всем этим, за всей этой мысленной мешаниной ворочалось нечто, что во что бы то ни стало – Вавилов знал об этом – следовало обдумать.
Владимир Владимирович Вавилов стоял посреди Красной площади с фляжкой чачи в руках. Владимир Владимирович Вавилов поднес фляжку ко рту.
Начищенный, да что там начищенный, вылизанный и отполированный железной дисциплиной и руками салаг, сапог ударил о брусчатку – бах! Карабин – стояком на ладони – как учили. Сколько гоняли их на плацу: камушек на конец ствола – ать-два, чтобы не упал, ать-два, чтобы не споткнуться и лицо держать, и спину держать и глаза делать правильные, кому сказал?!.
Юра Мишунин печатал шаг. Карабин на ладони. Выправка – как учили. Сам кого хочешь теперь научит. Почетный караул – бац, бац, бум. Это вам не хрен моржовый. Шли бы вы все... Со своим почетным. До дембеля всего тридцать восемь дней, до свободы – всего ничего. Перетерпим. Главное – не думать об этом ебаном почетном карауле. Главное – делать все так, как учили.
А в голове... Что у меня в голове – хрен вам – не скажу! «Кобелиная любовь» у меня в голове. Леков у меня в голове. Какой классный пацан был! Жалко, умер рано. А песни клевые писал. «Кобелиная любовь»... О-о-о!..
Карабин на ладони, шаг – как надо, до дембеля всего-ничего.
Ать-два, ать-два, ать-два...
– Меня пригласили. Меня пригласили!.. On a invite moi. Et c’est pourqoi que je suis ici.
– Mais qui sont ces gens-lа? Quel horribles sont ces visages, ces museaux, ces mufles!.. Et encore, moi, je comprends que je suis jeune... Се garcon! Il me semble qu’il s’appelle Ogourets... [18]
– Ну я Ог-гурец, – вяло ответил Огурцов. – А можно по-русски?
18
Меня же пригласили. И потому я здесь. – Но кто эти люди? Сколь чудовищны эти лица, эти морды, эти хари!.. А еще я знаю, что я молода. Этот молодой человек! Кажется, его зовут Огурец... (фр.)
– Можно, – сказала Анна. – Конечно, можно – Mon Dieu! [19]
– Вы такая красивая... хоть и старая. Нет, я... – Огурцов безуспешно пытался справиться со сложным силлогизмом. – Я думал, вы покончили с собой.
– Mon Dieu! Suis-je ressemble а une femme qui s’est suicidee? [20]
– Но я же читал, проходил.
– En une de ces ecoles pour b^etes? [21]
– Да, именно там. А где еще я мог бы вас проходить.
19
Боже мой! (фр.)
20
Боже мой! Неужели я похожа на самоубийцу? (фр)
21
В одной из этих скотских школ? (фр.)