– Сами, значит, жрать... – В сиплом голосе слышалась ирония вперемешку с издевкой.

Огурец вырвался из-под лапы. Вскочил. Повернулся и...

Пролетарий был небрит и грязен. Одет в дешевую китайскую нейлоновую куртку. Лысый. С землистого цвета отечным лицом и мешками под глазами.

– Васька... – не проговорила – выдохнула Маркиза.

– Хераська, – осклабился гегемон, обнажив остатки зубов. – Вы куда без меня, твари дешевые, собрались? Пить?

И вдруг испитая харя на глазах начала меняться, трансформироваться, проходя через множество образов, знакомых и незнакомых, пока не утвердилась в неповторимо наглой роже Васьки Лекова. Такой, какой она у него всегда делалась при волшебных звуках слова «пить».

– Так тебя же убили... – растерянно протянул Огурец. – Слушай, а ты так на Славика похож.

– На какого еще Славика? А, на грузчика этого... Да ладно вам.

– Да ты же мертв, – уверенно сказала Маркиза. – Что ты нам тут мозги паришь?! Я таких глюков на своем веку перевидала...

– Да? – изумленно воззрился на свои стоптанные ботинки Леков. – Оч-чень может быть. Москва такой город... – Он сделал рукой неопределенный жест. – Опасный! Тут каждый день кого-то убивают. Так что ничего удивительного. Так пить-то поедем? Или про козлов сопливых будем лясы точить? У вас чего пить?

– Погоди. – Огурец сделал движение рукой, будто стараясь отмахнуться от невероятного видения. – Ты чего поделываешь-то? – Спросил первое, что пришло на ум.

Леков громко рыгнул.

– Живу. – Он сгреб Огурца и Маркизу за шеи и, пригнув их головы к своей, просипел, обдавая их перегаром: – Давно живу. Все вас, уродов, поджидая. Так мы едем в деревню Большие Бабки?

– Пошел ты на... – разом, не сговариваясь, ответили Маркиза и Огурец.

– Вахтанг, тормозни здесь.

– Здесь, Владимир Владимирович? Вавилов промолчал. Сказано – «здесь», значит – «здесь».

– За остановкой? – все-таки уточнил Вахтанг.

– Да, – сквозь зубы прошипел Вавилов. – За остановкой. И троллейбус обгони.

– Во, машины ездят по городу, – дежурно заговорил Вахтанг. – Это же надо...

Вавилов молчал. Троллейбус. Сколько же лет он не ездил на троллейбусе? На вертолете в офис летал – это было. И обратно. Дорогое удовольствие. А что делать? Жизнь – она дороже любых денег. Эх, было времечко... Москва – не Москва, милиция – не милиция, а знал Вавилов, что стоит его «БМВ» выехать из гаража – разметут в куски. Хоть там и охрана, и менты – один черт. Против лома нет приема. А уж против гранатомета «Муха» и пары-тройки автоматчиков – снайперов на крышах – и подавно. Так что приходилось разоряться на вертолет. Благо власти разрешили. Хм... Еще бы не разрешили. Сколько для них сделал тогда Вавилов, именно в этот, вертолетный период. Конечно, разрешили. Вот и летал над Первопрестольной: утром – на работу, вечером – с работы....

– Вот здесь, – бросил Вавилов.

– Вы, Владимир Владимирович, сами, что ли... – начал было Вахтанг, но Вавилов оборвал его:

– Свободен.

– Понял, – ответил понятливый водитель и нажал на педаль газа, не глядя в правое зеркало. Если шеф не поручил приглядывать – лучше не приглядывать. Себе дороже. Шеф – он такой. Приедешь завтра за ним, а он и спросит: чего, мол, ты, Вахтанг, в зеркало на меня смотрел? А? И глаза прищурит. Нехорошо так прищурит. Он умеет, шеф, глаза делать правильные. Ушлый он, шеф, ох, ушлый. И как только замечает все? Потому, видно, и крутой. Потому и крутой, что все замечает. Но на всякий случай лучше пока хотя бы троллейбус в поле зрения держать. Мало ли что с шефом случится? Где потом такую работу найдешь?

Шеф постоял перед негостеприимно раздвинувшейся гармошкой дверцы. Троллейбус не двигался с места. Шеф, зная, что стоит только притронуться к поручню, его наверняка ударит током, легко вспрыгнул на ступеньки короткой лесенки, не касаясь внутренностей железного чудовища.

Вот салон. В салоне трое. Обычные московские уроды. Бомж, вокзальная шлюха и мужик, явно из клуба какого-то бредущий, и, к гадалке ходить не надо, эти двое его сейчас раскручивают. А у мужика явно бабки есть. Ну, то есть эти, ИХ бабки. Мелочуга. Обнимаются. Знаем, знаем, сейчас из карманов все вытянут у мужика и отвалят. Обнимаются. Ха-ха.

– Ничего себе, пассажир пошел, – сказала шлюха.

– Во, точно! – бомж повернул голову, и Вавилов увидел его удивительно молодые глаза. Бомж. Куртка. Штаны. Вонь. А глаза – нарисованные. Не может быть у бомжа таких глаз. Не бывает. Слишком много наглости. Слишком много...

Вавилов сам не мог сформулировать – чего же там такого много. Уверенности? Нет. Уверенности хватает у любого ларечного продавца. Здесь что-то другое. Наглости? Да, наглость... Но какая-то не такая наглость, непривычная. Или...

Господи! Почему же с таким взглядом этот мудак не пошел до конца. С такими глазами нужно деньги зарабатывать. С такими глазами политику делают. Все имиджмейкеры умерли бы от таких глаз. А вот – Россия. Таланты пропадают. Жаль. Печально.

– Чего уставился? – спросил Вавилов нарочито нелюбезно.

– Я? – переспросил бомж. – Это я на тебя уставился? Да на кой ты мне сдался, козел старый! Подумаешь, тоже – в троллейбус сел и понты кидать. Вавилов... Да я таких Вавиловых... Клал я на вас. Понял?