Лишь на четвертый день волхв разрешил ему собираться в путь-дорогу. Перед тем как Константин забрался на коня, старик надел ему на шею какую-то небольшую деревянную статуэтку на кожаном шнурке, вырезанную грубо, без проработки деталей, и сказал загадочно:

– Едешь в один град – приедешь в другой. Мыслишь, что делать надо, ан уже все обмыслено. Тело я твое излечил, а душу другой волхв укрепит. Бездна пред тобой, тьма позади тебя. Назад шагнешь – живот потеряешь, вперед шаг сделаешь – души лишишься. Темны твои руны, страшно они ложатся и сами боятся правду до конца говорить. Лишь Перуну ведомо, какой тяжкий рок тебя ожидает, но и он молчит, пребывая в сомнении.

Затем он провел рукой по груди Константина, медленно скользя узловатыми старческими пальцами по нарядной вышивке на вороте белой рубахи, и добавил участливо:

– Крепись, князь. Пришел твой час испытаний. В чем он, то я не ведаю, ибо молчат боги. Одно лишь скажу – тяжек будет твой путь.

Тут он нащупал под рубахой амулет, легонько прижал его пальцами к телу князя и наказал:

– Не снимай даже на ночь. Пока он с тобой, то и Перун с тобой.

Хлопнув коня по крупу, он хотел было еще что-то сказать, но затем передумал и лишь взмахнул рукой, очерчивая ею в воздухе какую-то странную геометрическую фигуру, полную завитушек и углов.

Проехавшие чуть вперед дружинники с немалой опаской взирали на все происходящее, а трусоватый Афонька несколько раз даже перекрестился, шепча «Отче наш» в надежде, что молитва сможет уберечь его от колдовских чар волхва.

– Спасибо за все, дедушка, – поблагодарил учтиво на прощание Константин и, чуть помедлив, добавил: – Коли нужда какая возникнет, приходи ко мне.

– Ты вначале себе помоги, княже, – отвечал волхв. – А уж тогда и дальше речь вести будем.

Константин не нашел достойного ответа и, помахав рукой гостеприимному обитателю дубравы, пришпорил коня, догоняя своих спутников.

Все окружающее, казалось, застыло в послеполуденной дреме, изнемогая под палящими лучами солнца, и даже легкий ветерок, совсем не приносящий прохлады, еле шевелящий листву деревьев, окончательно утих, разморенный августовской жарой.

– Теперь на Ожск путь держим? – кратко осведомился Епифан.

Константин лишь кивнул в ответ – разговаривать совсем не хотелось, и некоторое время они продолжали ехать молча. Мысли у князя были направлены в одну сторону: «Если удастся добраться до города, то что делать дальше? Организовывать оборону? Не с кем. Покориться этому монстру, своему брату? Благодарю, но роль мученика не устраивает, да и людей жалко. Войти с ним в союз хотя бы временно? Ни за что. Просто нет, даже не подыскивая никаких аргументов. Тогда что?»

Однако, посмотрев вперед, он понял, что время размышлений закончилось. На небольшой холм, который находился у них на пути, с другой его стороны, из низинки, уже поднялась изрядная группа всадников.

Посмотрев по сторонам, Константин сразу понял, что ситуация складывается критическая. Краткая визуальная рекогносцировка местности к оптимизму тоже не располагала. Справа, буквально в ста метрах, виднелся овраг, причем достаточно глубокий. Попытаться его форсировать? Так пока лошади будут спускаться и подниматься по крутым склонам, те люди, что на холме, успеют несколько раз подскакать вплотную и расстрелять их в упор из луков.

Слева – низина с поблескивающей вдали озерной гладью, но до нее еще надо добраться, а судя по берегу, обильно поросшему камышом, кони увязнут в болотистой почве, не успев дойти до чистой воды. К тому же и озерцо-то само по себе маленькое, метров пятьсот в длину и вполовину меньше в ширину.

Назад дорога была открыта, но до заветной дубравы скакать и скакать, так что оставалось лишь два варианта. Первый – попытаться договориться, второй – идти напролом, однако от мысли прорываться с боем Константин отказался сразу же.