Константин не мог сказать, когда именно он очнулся и сколько времени пролежал без сознания. Боли в руке он почти не ощущал – так, легкая пульсация глухих туповатых ударов, словно кто-то невидимый, лениво стоя у изголовья, вяло постукивал по его плечу, будто размышляя, то ли продолжать, то ли совсем прекратить это глупое занятие. Однако стоило ему пошевелиться, как боль мгновенно усилилась, стала резче и пронзительнее. Пришлось оставить попытку поменять пору и смириться с ее неудобством. «Очевидно, затекла рука», – подумалось ему. Он попытался, не делая никаких резких движений, высвободить онемевшую, будто чужую, руку, но эти усилия привели лишь к тому, что теперь невидимка начал выколачивать дробь не только на его плече, но и на всем теле, включая голову. Константин даже застонал от злости, после чего над ним склонилась какая-то страшная бородатая рожа, густо поросшая почему-то разноцветными волосами – местами серыми, кое-где красными и черными, а с одного бока и вовсе белыми. Он даже отпрянул от нее, насколько это было в его слабых силах, но боль мгновенно стала еще сильнее, и он вновь, застонал.

– Потерпи, княже, – шепнула рожа сочувственно, и Константин, даже не по голосу, а по знакомым интонациям, признал своего верного Епифана.

– На-ка вот, отведай. – И он, одной рукой бережно приподняв голову князя, другой поднес флягу со знакомым уже медовым запахом. В плечо уже не стучали, а долбили от всей души, и потому, не сделав и трех глотков, Константин протестующе замычал. Правая рука у него, как оказалось, действовала хорошо. Он смог оттолкнуть от себя флягу, потом приказал шепотом:

– Опусти!

Епифан бережно опустил Константина и, не оборачиваясь, сокрушенно пробасил двум черным теням, которые безмолвно выросли за его спиной:

– Совсем, стало быть, князю нашему худо. Почитай, только губы и обмакнул.

– Может, я к баклажке прилажусь? У меня лучше получится, – прохрипела одна из теней.

– Может, и лучше, Изибор, да только, кроме князя, я никому меду не дам. Теперь душа у него не возжелала, а ежели после, к утру, захочет. А более и нету. Что тогда?

– А дотянет ли он до утра? – хмуро поинтересовалась высоким тонким голосом вторая тень. – Вон сколько руды потерял, пока повязку не наложили.

Епифан круто повернулся к говорившему и, крякнув, что есть силы въехал ему кулаком в челюсть. Тот, отлетев в сторону, немедленно заскулил чуть ли не по-детски:

– Ты что, ты что. Я ж так только.

– Ну и я... так, – буркнул Епифан. В нерешительности почесывая кулак, он сделал было пару шагов к лежащему, но тот принялся столь проворно отползать от грозного бородача, что стремянной только хмыкнул и остановился.

– Стало быть, больше не хочешь? – презрительно поинтересовался он напоследок.

– И так уж чуть скулу не своротил, – плачуще отозвался обладатель высокого голоса. – Куда ж больше.

– Так это же я с шуйцы приложился, вполсилы, – пояснил Епифан неразумному. – Стало быть, можно и побольше отвесить. Ну да ладно. Нечего тут разлеживаться. Лучше костерок запали. И ты, Изибор, подсоби ему.

– Ты погоди с костерком-то, Епифан, – возразил Изибор, настороженно оглядываясь вокруг. – Для начала глянь-ка по сторонам.

– Ну? – непонимающе откликнулся стремянной.

– Что, вовсе ничего не чуешь? А я так вмиг неладное узрел, едва только мы тут очутились. В заповедной Перуновой дубраве мы.

– Вот те и раз! – охнул Епифан. – Да еще в самый Перунов день. Ты куда же, нехристь, нас приволок?! – повернулся он к Гремиславу, как раз появившемуся на полянке.

– Зато воев Глебовых сюда калачом не заманишь, – откликнулся тот равнодушно. – Да и нет тут никого. К тому же против острого меча ни одна ворожба не вытянет.

– И впрямь говорят, Гремислав, что у тебя в душе ни в Христа, ни в Перуна веры нет, – то ли восхищенно, то ли с осуждением откликнулся обладатель высокого голоса Афонька.

– Коли кому делать нечего, так пусть себе языки точат, – небрежно отмахнулся Гремислав. – А про кострище ты верно приметил, Епифан. Конечно, руда у князя уже не бежит, но прижечь ее все одно надобно. Так что без огня не обойтись. Давай, Афонька, берись за дело.

– А волхв? – с опаской переспросил лучник. – Ну как осерчает, что мы самовольно, без его дозволения тут хозяйничаем? Он ведь в своих владениях и так в большой силе, а сегодня, в Перунов день, так и вовсе.

– С ним даже князь Глеб совладать не сумел. Ты вспомни, Гремислав, какая гроза разразилась, когда он два года назад, по просьбе епископа Арсения, смердов с топорами прислал, чтобы все дубы тут под корень посрубать? С домов крыши посносило, а терем княжеский в Рязани аж в трех местах полыхнул.

– Сказал же я, что нет тут никого, – успокоил заробевших дружинников Гремислав.

– А не углядят вои Глебовы? – нашел новый повод для беспокойства лучник.

– А это уже все равно – углядят или нет, – мрачно заметил Гремислав. – Даже и нам все равно, а уж князю и вовсе.