Константин аж засмущался – до чего же хороший дядька из него получился, прямо хоть сейчас всего цементом облепить и на постамент.

Концовка была неожиданная и назидательная для всех присутствующих. Стожар призывал не дожидаться, когда придет смертный час, ибо не всегда Господь такую милость, как жизнь, грешникам страшным дарить будет, творить добро прямо сейчас, наполнять жизнь людей благом, светом, теплом, чтобы потом на могиле не злая крапива выросла, а золотой цветок, блеском своим освещающий дорогу в рай.

Последний раз ударил Стожар по гуслям, последний звук стих уже в тишине, а молчание еще царило под куполом шатра, пока его, наконец, не прервал голос окончательно опьяневшего Святослава:

– Я тоже хочу... цветок золотой.

– Так это над могилой твоей он взойдет, – тихонько заметил Ингварь.

– Нет, я не над могилой, я сейчас хочу, – заупрямился Святослав, вызвав поначалу сдержанный и негромкий смех присутствующих, который постепенно продолжал усиливаться, пока не раздался голос хозяина пиршества:

– За то, что вначале пелось, ты, Стожар, плетей заслужил да сидения долгого в порубе моем, дабы ума прибавилось, но потом ты вовремя поправился...

– Это не я поправился, это князь Константин, – возразил гусляр с достоинством. – И не в песне, а в жизни своей. И ума не у меня прибавилось. Мой как был при мне, так и остался.

– Ты говори, да не заговаривайся. Ну да ладно. Иные даруют тебе кубки из серебра, от меня ж получи из золота. Знай мою щедрость.

И с этими словами красивый кубок, начищенный до блеска расторопными слугами, полетел к ногам Стожара. Гусляр, наклонившись, ловко поймал его, вежливым поклоном поблагодарил хозяина и попросил о передышке.

– Ну что ж, – разрешил Глеб, – присядь, подкрепись малость, да на медок не налегай больно, тебе ведь сегодня еще много песен спеть придется. – И видя, что гусляр озирается, куда бы примоститься, потому что на лавках сидели и без того тесно, ткнул пальцем в сторону Константина: – Вон туда садись, – пояснив во всеуслышание: – Обычно былинщиков да гостей худородных на самый край сажают, да тут случай особый. Пусть с тем сидит, про кого песню свою сложил.

«Недоволен Глеб», – подумал Константин, старательно двигаясь, чтоб освободить немного места для гусляра, но не успел еще тот сесть, как в шатер ворвался всклокоченный, тяжело дышащий Епифан, а следом за ним четверка дружинников во главе с Гремиславом.

– Княже, Рязань горит! – выпалил стремянной, обращаясь, как они ранее и условились, исключительно к Константину.

Все повскакивали со своих мест, но Глеб оказался возле печального вестника первым. Схватив его за грудки, он заорал, брызгая слюной:

– Как горит?! Откуда ты знаешь?!

– Скакал мимо, вот и видел. А где точно, не ведаю – издали смотрел. Углядел только дым черный, столбом стоящий. Видать, вся занялась.

– Та-ак, – протянул Глеб, обвел взглядом всех гостей, задержавшись чуть-чуть, самую малость, на Константине и незаметно подмигнув ему.

– Та-ак, – повторил он вновь. Глаза его помутнели, налились кровью, и было заметно, как он еле сдерживает себя.

– Немедля гонцов к граду моему заслать, – кивнул он одному из слуг, и тот сразу же выскочил наружу.

– Медов на столах мало, – рявкнул он в сторону еще двоих, и те тоже опрометью выбежали из шатра.

– А вы садитесь, гости дорогие, – принялся Глеб вновь рассаживать князей и бояр, и когда те наконец уселись на свои места, продолжил тихим голосом, медленно разматывая при этом крученую веревку, обвивавшую главную опору шатра – большой столб, вырезанный из орешника: – Это она не просто так возгорелась. Это ковы злобные врагов моих, которые мира на Рязани не хотят, на меня покушаются да на друзей моих. Велика их подлость. Выждали, пока я уеду подальше, дружину свою уведу, да град подпалили, чтобы людишек безвинных крова лишить, все добро их в огне изничтожить. Да только просчитались они, – тут он начал постепенно повышать голос. – Не бывать этому, ибо ведаю я лики их смрадные и дела их гнусные. И месть моя страшна и ужасна будет, ибо я всем своим смердам, да умельцам разным, да купчишкам, да слугам, как гусляр в песне сказывал, как отец родной. И ныне заступлюсь я за них, погорельцев сирых да убогих, заставлю сполна уплатить за все содеянное.

Тут он с силой дернул за веревку, после чего наверху раздался громкий хлопок, и завизжал исступленно, выхватывая из ножен меч:

– Бей их.

В следующее мгновение началось нечто невообразимое. Умело рассаженные Глебовы и Константиновы бояре, выхватив мечи, принялись рубить своих недавних соседей по столу. Те, ничего не понимающие, толком даже не защищались. Видя, что все планы в одночасье рухнули, Константин, не вынимая меча, кинулся к Глебу.

– Опомнись, ведь они же братья твои, – заорал он, обхватив его руками и не давая нанести очередной удар по Ростиславу, брату пьяного Святослава.

– Уйди, пусти, – рычал Глеб, пытаясь вырваться из крепких объятий Константина. – Уйди, Иуда. Забыл про сговор.

– Опомнись, – кричал Константин. Сзади него топтался в растерянности Епифан, не понимающий, что происходит, а по бокам застыли в напряженном ожидании нападения на них самих или на князя Изибор с Лебедой и Гремислав с Козликом. Отчаянные крики слышались уже отовсюду.

– Предатель, – успел простонать, падая, князь Юрий.

– Проклят будь навеки, – выплюнул вместе со сгустком крови умирающий Кир-Михаил.