– Всевед? – удивился сотник. – Он что же, лечить тебя взялся?

– Как видишь, – улыбнулся Константин. – Иначе я бы с тобой не ехал. Хотя это не так уж и важно.

– Да нет, вот это как раз важно. – Изумление не сходило с лица старого воина. – А не дал ли он тебе чего с собой перед отъездом?

– Бутыль с настоем, – не стал скрывать Константин. – Сказал, чтобы я по утрам пил по два-три глотка.

– Ну да, ну да, для лечения, – охотно закивал Стоян и осторожно осведомился: – А боле ничего?

Константин немного помедлил, размышляя, стоит ли рассказывать, но, вспомнив, как сотник по-доброму улыбнулся, заметив стоящую вдалеке фигурку старика, решил ничего не скрывать:

– Еще вот это на грудь повесил и сказал, чтоб носил, не снимая.

Он извлек из-под рубахи небольшую деревянную фигурку, похожую на идола из числа тех, которые так любят показывать режиссеры в исторических фильмах. Вырезана она была несколько грубовато, однако можно было разглядеть и длинные усы, и другие черты лица неведомого божка.

Завидев ее, сотник даже присвистнул. Некоторое время он, ни слова не говоря, только бурчал себе под нос что-то невнятное. Затем пора напряженных раздумий сменилась робким вопросом, направленным даже не к князю, а скорее к самому себе:

– А может, ошибся старик? Чай, в годах уже немалых. По старости, по дряхлости, не разобравши толком, взял да нацепил кому ни попадя. Хотя чтоб Всевед, да вдруг ошибся... – Он вновь хмыкнул, не зная, как решить неразрешимое, и, наконец, поинтересовался у князя: – А долго ли он лечил тебя?

– Первый день и вовсе не отходил, – коротко ответил Константин, которого несколько озадачило такое странное поведение своего собеседника. – Точнее, всю ночь и весь день, – уточнил он. – Да и потом варил что-то все время.

– А посох его с ним был? Видел ли ты его?

– Так им он меня и лечил поначалу. Только странно как-то. К груди приставил и... – дальше рассказывать Константин не стал. Мало ли что кому в бреду померещиться может. Потому и оборвал он свою фразу на полуслове.

Изумлению сотника и вовсе не было предела. Он то покачивал головой, то тряс ею, то хмыкал недоверчиво, то принимался тереть свой шрам – словом, вел себя как человек, которому сообщили такое, чего не могло быть, но чему все-таки надо поверить, потому что имелись весомые доказательства этакого чуда.

Еще раз с видимым сожалением на лице он обернулся в сторону оставшейся далеко позади дубравы и протянул вполголоса:

– Дела-а.

Какое-то время они ехали молча. Наконец Стоян решился и спросил:

– А ведомо ли тебе, что означает эта вещица?

– Ну-у, – протянул Константин неуверенно. – Я так мыслю, что Перуна.

– Мыслит он, – передразнил его сотник, затем еще раз опасливо оглянулся на отряд, безмятежно скачущий на небольшом отдалении, и заговорщически извлек из-за пазухи аналогичную фигурку на точно таком же кожаном шнурке. Впрочем, имелись у них отличия: руки Константиновой фигурки были сложены на груди, будто в молитве, а у Стояновой опущены вниз и прижаты к бокам.

– Это знак тайного братства. Братства Перуновых детей. Потому и помстилось мне поначалу, будто Всевед маху дал, на братоубийцу знак этот нацепил. А когда ты про лечение посохом сказал, уразумел я, что никакой промашки здесь нет, – пояснил сотник, тут же убирая свой амулет назад, под рубаху. Константин незамедлительно последовал его примеру, поинтересовавшись:

– Одно тогда неясно. Разве туда, ну, в это Братство, вступают не по собственной воле? Ведь моего согласия никто не спрашивал.

– Смотря какой знак, – отозвался Стоян. – Заметил отличку от моего?

– Руки?..

– Точно. Я гляжу, око у тебя приметное, – похвалил его сотник. – Так вот, ежели они к груди прижаты, как на твоем, то ты еще не считаешься вступившим в Братство. Всевед такой знак на моей памяти только раз единый и давал. Означает он, что хоть сам носитель знака и не вступил еще в Братство наше, однако чист душой, светел мыслями и нуждается в помощи, которую ему любой, в Братство входящий, обязан оказать. После, когда нужда пропадет, Всевед этот знак с тебя снимет, а уж там тебе самому решать – вступать в наше Братство или нет. Обычно он другой знак дарует, но тот простой вовсе и больше на полено похож. И тут я уж сам решаю – помочь или как.

– А твой?..

– Мой гласит, что я уже в Братство вошел. Стало быть, ежели душа моя запачкается или злое что-либо учиню, то всего один день и проживу после этого. А может, и того менее. Словом, следующего восхода солнца мне уже увидеть не доведется.

– Ого, – покачал головой Константин. – А что с посохом?

– Это не простой посох был. Сила в нем великая сокрыта.

– Ну, еще бы, – не стал спорить Константин. – У меня на что раны тяжелые, а к утру уже рубцеваться начали.