Когда он злился, его глаза сверкали зеленым блеском и делались стеклянными.

— Ты можешь подать в отставку, — сказала я тихо. — Я могу купить в провинции маленький домик на те деньги, что папа оставил мне в приданое. Мы можем даже приобрести немного земли и если мы будем экономны…

Он остановился, повернулся ко мне и внимательно посмотрел мне в лицо.

— Если тебе не противна такая мысль, то ты можешь войти в торговлю Этьена, — поторопилась сказать я.

— Эжени, ты сошла с ума! Как могла ты вообразить, что я буду жить на ферме и разводить кур? Или что я буду продавать ленты в лавке твоего отца…

— Я не хотела тебя оскорбить. Я думала, что это выход из положения…

Он засмеялся. Смех звучал фальшиво.

— Выход! Выход из положения для лучшего генерала французской армии! Разве ты не знаешь, что я лучший генерал во Франции?

Он опять забегал по лужайке. Потом резко:

— Завтра я уезжаю верхом.

— В Вандею?

— Нет, в Париж. Я поговорю с этими господами из Военного совета.

— А это не будет… Я хочу сказать, что в армии строгая дисциплина и если не исполнить приказ…

— Да, дисциплина строгая. Если солдат не выполняет мой приказ, я расстреливаю его. Меня тоже могут расстрелять, когда я приеду в Париж. Я возьму с собой Жюно и Мармона.

Жюно и Мармон, его адъютанты со времен Тулона, находились в Марселе. Они ожидали решения своей судьбы.

— Не можешь ли ты одолжить мне денег?

Я кивнула.

— Жюно и Мармон не могут заплатить за квартиру. Так же, как и я, они не получали жалованья с момента моего ареста. Мне нужно вытащить их из корчмы, где они живут. Сколько ты можешь мне дать?

Я накопила немного денег, чтобы купить ему новую форму. У меня было девяносто восемь франков. Они лежали в комоде под ночными рубашками.

— Дай мне все, что у тебя есть, — сказал он, и я побежала за деньгами.

Он сунул ассигнации в карман, потом вынул и пересчитал, сказав:

— Я должен тебе девяносто восемь франков. — Потом обнял меня за плечи и прижал к себе.

— Ты увидишь, что я втолкую им там, в Париже… Нужно, чтобы они поручили мне командование всей нашей итальянской армией. Это необходимо!

— Когда ты уезжаешь?

— Как только освобожу моих офицеров. Пиши мне чаще! Пиши в Военное министерство, а там мне будут пересылать письмо в действующую армию. Не огорчайся!

— У меня будет много дела. Мне необходимо вышить букву «Б» на всем моем приданом.

Он одобрительно кивнул.

— «Б», «Б», всюду буква «Б», моя дорогая генеральша Буонапарт!

Потом он отвязал свою лошадь, которая опять была привязана к калитке, что очень не нравилось Этьену, и поскакал в город.

Маленький всадник на тихой дороге, обсаженной сиренью, имел жалкий вид и выглядел таким одиноким!

Нет ничего хуже, как убегать из дома. Уже две ночи я не сплю в постели. У меня болит спина, так как я уже четверо суток еду в дилижансе. В дилижансах такие ужасные рессоры! Кроме того, у меня нет денег, чтобы оплатить обратную дорогу. Но мне они и не нужны, так как убежав, невозможно возвратиться.

Два часа назад я приехала в Париж, Наступали сумерки, и все дома казались мне одинаковыми. Серые дома по обе стороны улицы, перед домами нет садиков. Дома, дома и только дома.

Я не имела ни малейшего представления, как велик Париж. Я единственная в дилижансе впервые ехала в Париж. Пыхтящий толстяк м-сье Бланк, который сел в наш дилижанс где-то в середине пути и ехал в Париж по делам, проводил меня до фиакра. Я показала кучеру адрес сестры Мари. Кучер взял мои последние деньги и сердился, потому что мне было нечего дать ему на чай. Адрес был правильный, и родственники Мари — Клапены, по счастью, были дома. Они живут во дворе дома на улице Бак.

Я не представляю себе, где находится эта улица Бак, по-видимому, недалеко от Тюильри, так как мы видели дворец, и я сразу узнала его по картинам. Я щипала себя за руку, чтобы удостовериться, что я не сплю. Я действительно в Париже, я действительно вижу Тюильри и я… убежала из дома.

Сестра Мари, м-м Клапен, была очень мила ко мне. Она была очень смущена и беспрестанно вытирала руки передником. Ведь я дочь хозяев Мари! Я объяснила ей, что приехала в Париж ненадолго, по делу и так как у меня мало денег, то Мари сказала, что может быть… Тут м-м Клапен поняла, перестала вытирать руки и сказала, что я могу провести у них эту ночь. Она накормила меня, так как я сказала, что очень голодна. Хлеб, который она мне дала, был черствый и невкусный. Во Франции так подорожали продукты!