Он пожал плечами.

— Но, к сожалению, есть люди, которые утверждают, будто ты из боязни оппозиции, недостаточно уважаешь Конституцию… Шведы очень ценят свободу печати, мой дорогой. И каждый раз, когда ты запрещаешь какой-либо журнал, ты можешь себе представить, какое возмущение это вызывает!

Он вздрогнул, как будто я его ударила.

— Правда? Теперь ты видишь, что это не мое воображение? Мои призраки очень реальны. Принц Ваза…

— Жан-Батист, никто не говорит о принце Ваза.

— Но о ком же? Кого господа либералы желали бы иметь вместо меня?

— Оскара, конечно. Наследного принца…

Он облегченно вздохнул.

— Это правда? Посмотри мне в глаза! Это чистая правда?

— Никто не возражает против династии Бернадоттов. С ней согласны, Жан-Батист, с ней согласны. Прикажи Фернану, чтобы он спал в своей комнате и без пистолета в руке. Почему я должна будить Фернана, если я хочу видеть тебя поздно ночью?

Золотые шнуры эполета царапали мне щеку.

— Девчурка, ты не должна приходить ко мне в такой поздний час. Королевы не бродят по покоям дворцов в пеньюарах. Ты должна быть полна женской гордости и чистоты и должна ждать, ждать в своих покоях, когда я приду к тебе.

Потом он подошел к окну и отдернул занавеси. Солнце уже поднялось, и парк купался в его золотых лучах. Я подошла и стала рядом.

— Для того, чтобы Оскара… — начал он и замолчал. Его губы легко касались моих волос. — Я дал Оскару то, чего мне самому не хватает, — образование! Такое образование, какое должен иметь король. Иногда я жалею, что не увижу его, когда он станет королем.

— Это естественно, потому что он станет королем только после твоей смерти.

Он засмеялся.

— О, я не боюсь за нашего маленького негодника.

Я взяла его за руку.

— Пойдем. Мы позавтракаем вместе, как тогда, двадцать пять лет тому назад.

Когда мы вышли из комнаты, ни Фернана, ни его кровати уже не было возле двери.

— Фернан сообразил, что я прогоню все призраки, — сказала я гордо.

— Я рад, что не препятствовал Оскару жениться на Жозефине, — вдруг сказал Жан-Батист.

— Если бы он следовал твоему приказанию, он женился бы на какой-нибудь уродливой дочери короля и утешался бы фрейлиной Коскюль.

— И все-таки… она внучка нашей Жозефины. Внучка Жозефины на шведском троне… — Он с сомнением покачал головой.

— Не хочешь ли ты сказать, что наша Жозефина не была волшебницей?

— Чересчур даже была волшебницей. Я только надеюсь, что здесь, в Скандинавии, не очень знают все детали…

Мы вошли в мой будуар и остановились, пораженные. На столике, сервированном на два прибора, огромный букет роз, красных, белых, желтых. К вазе был прислонен листок бумаги: «Наилучшие пожелания Их величествам, маршалу Бернадотту и его жене. Мари и Фернан».

Жан-Батист засмеялся, но слезы заструились по его щекам. Мы такие разные люди и все-таки… все-таки… Я тихонько вытерла слезы кружевным платком с королевской монограммой…

Старая принцесса София-Альбертина, принцесса из старинной аристократической семьи, последняя Ваза, умирает, и дочь торговца шелком держит ее за руку…

Я перелистала страницы моего дневника. Я прочла, что раньше называла ее старой козой. Она была в числе тех, кто когда-то смеялся надо мной здесь, в этом дворце. Как глупо было с моей стороны обращать на это внимание!

После смерти своего брата принцесса живет в старом дворце на площади Густава-Адольфа. Жан-Батист не забывал приглашать ее время от времени на торжества при дворе. Но кто действительно заботился о ней, так это Оскар. Он называет ее «тетя» и говорит, что когда он был ребенком, она украдкой клала ему в карман конфеты от кашля, очень сладкие.

Вчера нам сообщили, что она больна и очень слаба. А сегодня утром она прислала ко мне одну из своих старушек-фрейлин. Та сказала, что Ее высочество, принцесса София-Альбертина выразила последнее желание поговорить со мной безотлагательно. Со мной!..

«Бедная женщина, — думала я. — Теперь последняя из Ваза, из-за болезни не в своем уме. Она тоже…»

В честь моего приезда принцесса была одета в придворный туалет. Она лежала на диване, и когда я вошла, она попыталась подняться.

— Ради Бога, Ваше высочество, не беспокойтесь, — воскликнула я, подходя к ней.

Больше, чем когда бы то ни было, она была похожа на козу, ее кожа была обтянута на скулах, а там, где не было костей, сморщена, как смятая папиросная бумага. Глубоко запавшие глаза потухли. Но седые волосы, поднятые в высокой прическе, были украшены розовым бантом, как у молоденькой девушки.

Ее старое личико сморщилось в гримасе, долженствующей изобразить улыбку. Я села рядом, и она отослала фрейлин.

— Я очень признательна Вашему величеству, что вы не отказались навестить меня. Мне сказали, что Ваше величество очень заняты.