— Они даже предпочитают старух, — уверяла она. — Эжени, не смейся надо мной!

— Нет, что ты! Казаки, вероятно, думают, что старухи приносят счастье.

— Какие глупости!

Я продолжала дразнить ее:

— Ты должна бы это знать, Мари!

Она рассердилась:

— Кто тебе это сказал?

— Виллат.

Она наморщила лоб.

— Эжени, спроси у шведского графа, правда ли это? Он ведь воевал вместе с казаками, он должен знать.

— Но мне неудобно его об этом расспрашивать. Наследная принцесса не должна знать, что значит «насиловать».

И в этот момент мы впервые услышил далекий гром.

— Гроза в марте? — удивилась Мари. Мы смотрели друг на друга.

— Пушки вблизи города, — прошептала я.

Прошло два дня. Пушки возле стен Парижа не умолкали ни на минуту. Город защищает корпус Мармона. Когда-то Мармон делал мне предложение… Что мне когда-то говорил о нем Наполеон? В Марселе. «Умница! Хочет сделать карьеру под моим руководством». Нет, Мармон не защитит Парижа, даже под руководством Наполеона.

Дрожит пол, пушки бьют так близко! Буду продолжать писать и, главное, не думать о Жане-Батисте! Жан-Батист продвигается вперед, как будто он не на войне, а на прогулке. Жан-Батист воюет с Данией, которая по приказу Наполеона все-таки объявила войну Швеции.

Из Киля Жан-Батист послал ультиматум королю Дании. Он предложил Дании отказаться от Норвегии, а взамен предложил компенсацию в миллион риксдалей.

Присланный из Киля пакет на имя графа Розена дошел к нам контрабандой. Дания уступила Швеции Норвегию, исключая Гренландию, Фарерские острова и Исландию. Что касается миллиона риксдалей, король Дании отказался от них. Он не продает Норвегию.

— Наследный принц Швеции и Норвегии, — задумчиво сказала я Розену. Я взяла карту и посмотрела, где Норвегия.

— А Гренландия? — спросила я. Розен показал большое белое пятно на карте.

— Ничего, кроме снега и льда, Ваше высочество.

Я очень рада, что датчане сохранили для себя Гренландию. От Жана-Батиста можно было ожидать, что он заставит меня жить на этом совершенно белом пятне…

Я записываю все это лишь для того, чтобы скрыть свое беспокойство. Жана-Батиста уже нет в Киле. Я не знаю, где он теперь…

Он исчез уже три недели тому назад. Он, кажется, был где-то в районе Рейна. Но он его не перешел. Его след можно проложить по карте до Льежа в Бельгии, Он был там, и граф Браге был с ним. А потом они исчезли. Никто не знает, где они. Многие говорят, что Наполеон, обескураженный и потерянный, обращался к Жану-Батисту за помощью. И что он поспорил с царем, который не хотел признавать границы Франции 1794 года. Парижские газеты пишут, что Жан-Батист сошел с ума. Мари и Иветт, правда, прячут от меня эти газеты, но кто-нибудь из прислуги постоянно приносит эти газеты в гостиную.

В одной статье даже говорится, что отец Жана-Батиста умер, сойдя с ума, что его брат тоже не в своем уме, нет… я просто не хочу повторять это! Тем более теперь, когда я не знаю, где мой Жан-Батист и что он делает.

Из Льежа пришло письмоот камергера графа Левенштейна. Он спрашивает меня, не знаю ли я, где Его высочество.

«Я не знаю, господин камергер, но могу себе представить. Он вернулся из своего добровольного изгнания, мой Жан-Батист. Он вернулся на свою бывшую родину и нашел руины. Я не могу ответить вам, господин камергер, и прошу вас, имейте терпение. Его высочество ведь тоже человек. Оставьте его в покое на несколько дней, таких мрачных дней его жизни, и на несколько таких же мрачных ночей».

Вчера, 29 марта, в половине седьмого утра, Мари вошла в мою спальню.

— Скорее поезжай в Тюильри.

Я посмотрела на нее с удивлением.

— В Тюильри?

— Король Жозеф прислал коляску. Ты должна скорее поехать к Жюли.

Я поспешно встала и оделась. Жозеф назначен комендантом Парижа и пытается спасти город. Жюли подчинилась его приказу не видеться со мной, и мы не видимся с нею уже несколько месяцев. А сейчас такая поспешность…

«Не разбудить ли мне одного из моих адъютантов? Если будить, то которого? Виллата — моего военнопленного, или Розена? Не буду будить никого. Для того чтобы повидаться с сестрой, мне не нужен адъютант», — решила я.

— Я всегда удивлялась, зачем ты таскаешь за собой этого офицера, — ворчала Мари.

Дрожа от утренней прохлады, я ехала по пустынным улицам Парижа. Расклейщики афиш только что наклеили на круглые столбы свежие прокламации. Я остановилась, чтобы прочесть одну из них.

«Парижане! Придите в себя! Поступайте, как ваши братья в Бордо! Призовите на трон Людовика XVIII. Он даст вам мир!» Подписано: «Принц Шварценберг, главнокомандующий австрийской армией».

Двор Тюильри был забит экипажами. Мне пришлось выйти из коляски и пробираться пешком. Я попросила, чтобы обо мне доложили Жозефу.

— Скажите, что приехала его свояченица, — сказала я дежурному офицеру. Он посмотрел на меня удивленно:

— Слушаюсь, Ваше высочество.

Меня еще не забыли в Тюильри!

К моему удивлению, меня проводили в покои императрицы. Когда я вошла в большую гостиную, мое сердце на мгновение остановилось… Наполеон? Нет, нет, только Жозеф, который старался изо всех сил в эту минуту походить на брата. Жозеф стоял возле камина со скрещенными руками и быстро говорил что-то, откинув назад голову.