Команда продолжала шумно ликовать. Капитан Паркер даже преодолел свой страх перед старым суровым ветераном.

— Полковник Тейлор, — выкрикнул он голосом, полным ребяческого безудержного веселья, — как вы думаете, командование ВВС подкинет нам по медальке за эту операцию?

— Черта с два, — перебил Кребс. Он говорил нарочито раздраженным тоном, как это всегда делали офицеры, когда они испытывали гордость за то, что совершили они сами и их боевые товарищи. — Эти чертовы сволочи из ВВС побегут завтра в Конгресс, чтобы постараться уговорить членов Конгресса отнять у нас наших птичек. — Лучшие годы жизни Кребса были отданы программе "М-100", и сейчас его лицо сияло подобно тому, как светится лицо отца, испытывающего гордость за своего ребенка, добившегося необычайных успехов. — Нет, — уверил он всех. — Они будут рыдать и затопят слезами Потомак. — Он похлопал рукой по боковой стенке кабины, как когда-то его предки похлопывали по крупу своих лошадей. — Они будут утверждать, что эти птички слишком хороши для таких тупых идиотов, как мы.

— Мерри, — сказал Тейлор, — свяжись с нашими русскими друзьями. Вызови Козлова. Или даже лучше свяжись прямо с генералом Ивановым. Спроси их, не могли бы они выслать наряд на заброшенный промышленный комплекс. Проверить, есть ли… есть ли… черт побери, ты понимаешь, что я имею в виду.

Тела. Останки, которые можно опознать, чтобы похоронить на родной земле.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Мередит.

— Паркер!

— Да, сэр.

— Как тебя зовут?

— Гораций, сэр.

— Нет, я имею в виду, как тебя зовут родные и друзья.

— Хэнк.

— Хорошо, Хэнк. Пока Мерри связывается с нашими русскими братьями, начинай составлять программу нового курса. Доставь нас в район сосредоточения "Серебро" как можно быстрее. Держи курс прямо на Орск.

— Ты думаешь, они врут? — спросил генерал Иванов.

— Нет, товарищ генерал, — сказал Козлов. — Видимость все еще очень плохая. И в полученной нами информации есть большие пробелы, но совершенно очевидно, что иранцы думают, что Аллах разгневался и наказал их. Они совершенно перестали соблюдать дисциплину радиопереговоров и клянут японцев за все, что произошло. — Козлов дотронулся языком до мертвого черного зуба. — Похоже, если японцы не смогут все урегулировать в короткий срок, то начнется восстание.

— А сами японцы?

— Здесь сказать что-нибудь сложнее.

Пройдясь туда-сюда по комнате, генерал

Иванов остановился перед стеной, на которой в рамках висели фотографии русских героев — участников прошлых войн с исламом на Кавказе и в Средней Азии: Суворов, Ермолов, Паскевич и полдюжины других. Козлов чувствовал, что генерал Иванов испытывает глубокую печаль от того, что из глубины двух столетий за его поражением наблюдают его выдающиеся предки.

— Невероятно, — сказал Иванов, поворачиваясь к Козлову — Просто невероятно. Даже если американцы вдвое преувеличивают число потерь противника. Прямо немыслимо.

— У нас появилась реальная возможность… — начал Козлов.

Иванов нахмурил брови. Козлов не понимал, что в данной ситуации означало выражение лица генерала.

— Я имею в виду для начала контрнаступления в нашем районе, товарищ генерал, — продолжил Козлов, — чтобы выровнять линию фронта. А затем, кто знает… Если американцы действительно сделали это…

— Прекрати нести чушь, Козлов.

От зубной боли все лицо Козлова перекосилось.

— Есть вещи, о которых ты ничего не знаешь, — сказал генерал Иванов грубо. — Ситуация сложнее, чем тебе кажется. Я хочу, чтобы ты начал передислокацию штаба. Составь быстро планы, обеспечивающие максимальное рассредоточение войск, но не нарушающее целостности обороны. И не теряй ни минуты. Немедленно разошли предварительные приказы.

— Но… мы обещали американцам, что поддержим их, что мы атакуем…

— Ситуация не позволяет нам сделать это.

— Но…

Для американцев это был великий день, и он войдет в историю. Единственной неудачей был удар противника с воздуха, нанесенный по группе поддержки, задержавшейся в промышленном районе. У Козлова же дела шли хуже некуда. Ходили слухи о необычайной активности КГБ в Москве, включая целую волну арестов. Этого не было в течение многих лет сумятицы и неразберихи, которые последовали за эпохой Горбачева. В тылу боевой зоны службы безопасности уже вышли из-под контроля и расправлялись с так называемыми предателями, на фронте же был еще больший хаос. Теперь, кроме всего прочего, оказалось, что существовала какая-то очень важная тайна, о которой он не знал. Он служил вместе с Ивановым еще в Баку, во время повторного его взятия, и его потрясло, что ему так мало доверяли. Он понимал, что эта секретная информация должна быть очень важной.

У него нестерпимо болели зубы. Он боялся, что придется удалять их все до единого.

— Товарищ генерал, — начал опять Козлов, — не могли бы вы мне сказать, что происходит. Как я могу руководить людьми? Как я могу эффективно планировать операцию, когда я не знаю, что происходит?

Иванов опять отвернулся и начал смотреть на литографический портрет Суворова, лицо которого напоминало морду старой борзой.

— Делай, что тебе говорят, Виктор Сергеевич. Рассредоточь наши силы на максимальную ширину, которая не нарушит оборону и обеспечит целостность частей.

Какой обороны? Отдельные островки полузамерзших частей, разбросанные по степи и не знающие, в какую сторону направлять лишенные боеприпасов орудия? И какая целостность? Все это выдумки, существующие только на картах и нанесенные на них на основе информации, полученной еще до последних трех боев. Истинное расположение и нумерация полков и дивизий, уничтоженных и забытых всеми, кроме Бога и нескольких никому неизвестных штабных офицеров?

Козлов хорошо усвоил уроки русской истории. Когда небо рушилось над головой, единственное, что оставалось делать, — это идти в атаку. Если потребуется, со штыками, камнями и кулаками. Американцы указали им путь, а теперь оказалось, что все это было зря.