— У нас мало времени, — сказал Иванов, в голосе которого звучало отчаяние.

— Да, товарищ генерал, — ответил Козлов. Он повернулся, чтобы отправиться выполнять приказ генерала.

— Виктор Сергеевич, — окликнул Иванов своего подчиненного. Заученная суровость его голоса чуть смягчилась, и это напомнило Козлову лучшие дни, когда они служили вместе под более голубым и более ясным небом, — не сердись на меня. Ты скоро все поймешь. Возможно, слишком скоро. — Генерал устало подошел к обитому бархатом креслу, стоящему перед огромным столом. Но он не сел, а схватился старческой рукой за его спинку и стал пристально смотреть на своего подчиненного.

— Видишь ли, это напоминает игру, — сказал Иванов, — в которой мы сейчас лишь заинтересованные зрители. Вначале японцы недооценили американцев, а сейчас американцы недооценивают японцев.

Бледно-желтый, пережаренный, а затем оставленный на долгое время на подносе омлет был, без сомнения, не самым вкусным из всех, который когда-либо ел Райдер. Он был обильно посыпан солью и перцем, и поэтому казалось, как будто ничего, кроме соли и перца, в нем не было. Но он выглядел еще хуже, потому что был обильно полит острым соусом "Луизиана", который один из уорентофицеров из подразделения Райдера возил с собой во все концы света. В результате вкус омлета напоминал ту ужасную обезвоженную пищу, которой их кормили во время учений. Порция омлета была крошечной, а сам омлет жестким, и Райдеру пришлось снять короткий черный волос с бесформенной массы цвета маргарина. Это был очень плохо приготовленный омлет. И все же Райдер испытывал благодарность, которую он не мог выразить словами, за этот омлет и за женщину.

Завтрак в обшарпанной московской гостинице никогда нельзя было точно предугадать. Военнослужащим штаба Десятого полка армии США, одетым в гражданскую одежду и рассерженным долгим ожиданием, подавали одноединственное блюдо, которое было в наличии в этот день в столице всея Руси. В ресторане всегда был хлеб — иногда черствый — и пирожные, из которых вытекал несвежий крем. Иногда появлялся сыр и очень скудные порции ветчины. В те дни, когда система снабжения буксовала, зевающие официанты подавали бесформенное мерзко пахнущее блюдо, не имеющее названия, и лишь немногие американцы были настолько храбрыми и настолько — голодными, чтобы отважиться съесть его. Однажды тех, кто пришел пораньше, ожидала мелко порезанная заливная рыба. В тот день официанты были оживлены больше обычного и утверждали, что эта рыба была настоящим деликатесом. Единственное, что скрашивало завтрак, — это обжигающе горячий серо-коричневый кофе, который, к счастью, всегда был в достаточном количестве.

Поэтому когда ему вдруг неожиданно вручили этот подарок в виде омлета, упавшего, казалось, прямо с неба, он благодаря этой пережаренной массе чувствовал себя так, как будто его жизнь стремительно вошла в полосу новых возможностей и Рождество вдруг наступило раньше времени.

Этот всплеск оптимизма он испытывал прежде всего благодаря появлению женщины. Омлет лишь был изысканным объяснением того аппетита, который у него появился после ночи, проведенной с Валей. Он не мог припомнить, когда в последний раз он был вот так голоден, и сейчас, несмотря на то, что спал очень мало, он делал все очень радостно: намазывал ли несвежее масло на хлеб, пил ли обжигающий кофе или думал о будущем.

Он снова непременно увидит ее. В затхлом, пахнущем потом утреннем воздухе она напугала его, вскочив с кровати и бормоча что-то порусски. Незадолго до этого он крепко заснул, и когда проснулся, то в первые мгновения ему казалось, что он сошел с ума. Высвободившись из его объятий, женщина выкрикивала какието слова, стараясь нащупать путь в темноте. Наконец он начал что-то соображать. Он включил ночник и увидел, что Валя надевает комбинацию. Было такое впечатление, будто белый шелковый зверь накинулся на нее. Этот момент запечатлелся в его памяти: манящая грудь, еще не закрытая комбинацией, белый плоский живот и треугольник волос, поблескивающих, как медные проволочки. Затем ткань закрыла тело, как будто энергичное белое животное схватило ее.

— Я опаздываю, — сказала она по-английски.

— Что?

— Я опаздываю. Это ужасно, но я должна идти.

— Что? Идти? Куда? Что случилось?

Ни на минуту не останавливаясь, она надела чулки, повернувшись, села на край кровати, затем откинулась назад и поцеловала его через плечо. Она быстро чмокнула его в щеку, как обычно целуют детей. Наклонившись вперед, начала натягивать пояс-трусы.

— Но я ведь тебе говорила, что я учительница и сейчас должна идти в школу.

— Валя, — сказал он, впервые произнося ее имя при свете дня. — Валя. — Он потянулся к ней и дотронулся рукой до ее груди.

Она чуть слышно простонала, страстно и в то же время нетерпеливо.

— Но ты должен понять, — сказала она, продолжая неумолимо одеваться. — Хотя мне и хочется остаться, но я должна идти. Меня ждут дети.

Он поцеловал ее в грудь, погладил рукой ее хрупкое тело под тканью рубашки.

— Валя, я очень счастлив от того, что произошло вчера ночью.

Валя вопросительно посмотрела на него.

Она успела натянуть пояс до колен.

— Я хочу сказать, — продолжал он, — я очень счастлив, что ты осталась. Осталась со мной.

— О да, — сказала она. — Все замечательно. — Она вскочила и натянула пояс на свои стройные бедра. В этот момент комбинация приподнялась, и ему очень захотелось притянуть Валю к себе, поднять комбинацию еще выше и наброситься на нее. Ему казалось, что сейчас ему хочется ее даже больше, чем ночью, когда ему было достаточно повернуть ее к себе и чуть погладить рукой.