Он размял плечи и принял стойку – был его черед наступать. Коул делал это и раньше, но каждый раз получал новый тумак и отлетал к противоположной стене. Однако за месяц он успел многому научиться у Рашель, и пусть защита давалась ему лучше, в нападении он тоже преуспел.

Я затаила дыхание, наблюдая, как Коул танцует вокруг нее, пытаясь перехватить в нужной точке и выбить клинок. Рашель уходила от его навахона, точно игривый ветер, и улыбалась, не забывая подтрунивать. Иногда она замолкала, чтобы Коул потерял ее в пространстве, и тот начинал метаться по комнате, пытаясь уловить ее присутствие.

– Инстинкты, охотник, – напомнила Рашель, обходя его по кругу. – Они остаются даже тогда, когда слух пропадает. Положись на них.

Она обернулась на инвентарь, и ее губы скривились в хитрой улыбке. Прыгнув на один из манекенов, она повалила его, и тот утянул за собой остальное: все ростовые куклы, шесты и стенды попадали, грохоча, оглушая Коула и дезориентируя.

И в этот момент Рашель, вскинув клинок, подкралась к нему со спины.

Коул замер, не шевелясь, словно и не пытался обнаружить ее присутствие. В самый последний миг, когда она приблизилась к нему настолько, что ее дыхание всколыхнуло волосы на его затылке, Коул отпрянул вбок и увернулся от меча, подняв свой.

Чирк!

Рашель повернулась к Коулу и растерянно потерла рассеченную щеку. Кровь почти не шла из пореза: в теле Рашель ее было слишком мало. И все же пальцы слиплись в красной вязкой субстанции, когда она размазала ее по лицу и поднесла к глазам, чтобы убедиться.

– Хм, – задумчиво изрекла она, возвращая катану в ножны. – Продолжим завтра.

Коул сложил навахон и плюхнулся на пол. Впервые после тренировки на нем не осталось ни царапины. Стоило мне подойти поближе, как он улыбнулся, поворачивая голову в сторону двери.

– Предупреждаю, от меня сейчас пахнет далеко не карамелью.

Я хихикнула, садясь рядом.

– Как ты узнал, что это я?

– Тебя сложно не почувствовать.

– Тоже Рашель научила?

– Нет, я всегда это умел.

Я улыбнулась, наклоняясь к его лицу и целуя в губы, пока Рашель складывала инвентарь и приводила в порядок растрепанные волосы. Я сделала вид, что не заметила, как она спрятала вылезший клок себе в карман: похоже, прогноз Диего сбывался.

– Оставлю вас наедине, голубки, – сказала она, проходя мимо.

Мне показалось бестактным спрашивать, чем она будет заниматься остаток вечера, ведь я и так знала ответ. Я постоянно находила ее в кабинете матери, куда до сих пор не решалась подняться сама. Она сидела там, за ее письменным столом, и разглядывала вещи: чернильницу, сложенный стопкой пергамент, архив со свитками, барный глобус. Изучала каждую деталь, вбирая ее в себя, как ценное воспоминание. Должно быть, Рашель скучала по тем временам, когда этот дом был полон ведьм и в каждой комнате слышался смех, заклинания или семейная ругань. А возможно, Рашель скучала по самой Виктории, и ей не терпелось снова умереть, чтобы наконец-то встретиться с ней.

Я услышала голос Сэма, раздавшийся в коридоре: он снова пытался уболтать Рашель научить и его парочке приемов, которые помогли бы ему получить повышение на службе. Коул хохотнул в сжатый кулак, подслушивая вместе со мной. Так мы пролежали по меньшей мере час, наслаждаясь объятиями и праздной болтовней. За последние недели у нас почти не находилось времени на это. Я не помнила, когда руки Коула бродили по моему телу вот так, как делали это сейчас… Мы снова принадлежали только друг другу.

– Я все-таки хотел бы сначала принять душ, – попросил он, когда я уже потянула шнурок на его спортивных штанах. Дотошная чистоплотность одержала верх над вожделением.

Я разочарованно выдохнула, застегивая бюстгальтер.

– Ладно. Я подожду.

Коул чмокнул меня в нос и вышел, захватив с собой полотенце и чистую одежду. Я полежала еще немного на полу, остывая, после чего поднялась и побрела следом. Сначала у меня возникла идея присоединиться к Коулу и поощрить за успехи в ремесле атташе, но внимание привлек натужный скрип дверных петель. Так звучала лишь одна комната в доме, куда заходили реже всего, и я лишний раз убедилась, что знаю Рашель как облупленную.

Ее пение текло по этажу, и я невольно заслушалась. Хотя ее голос уже не был мелодичным перезвоном, искореженный смертью так же, как и ее тело, он по-прежнему ласкал слух. Неудивительно, что мама когда-то создала в его честь чары-оберег и назвала их «Песнь синицы».

– Почему ты не практикуешься здесь? – спросила Рашель, когда я, сделав над собой усилие, поднялась на чердак. Рашель расхаживала по кабинету, изучая книги в толстых кожаных переплетах. – Ты Верховная. Это место отныне твое, как и ковен.