– Куинси? – говорит моя мать, явно пораженная, что я позвонила. – Что-то случилось?

– Да, – отвечаю я, – почему ты не сказала, что Лайза Милнер выходила с тобой на связь?

Мать некоторое время молчит. Достаточно долго, чтобы мне показалось, что она нажала на кнопку отбоя. Какое-то время я слышу лишь доносящийся снаружи свист рассекаемого воздуха. Но потом она все же отвечает. Вялым, равнодушным тоном, лишенным любых интонаций – акустический эквивалент растаявшего ванильного мороженого.

– Странный вопрос, Куинси.

Я издаю злобное шипение.

– Мам, я видела письмо. Ты дала ей номер своего телефона. Она тебе звонила?

Еще одна пауза. Слышен лишь треск статических разрядов.

– Я знала, что ты будешь сердиться, если узнаешь.

– Когда ты с ней говорила? – спрашиваю я.

– Ах, да не знаю я.

– Знаешь, мама, знаешь. Давай, говори.

Опять пауза. Опять разряды.

– Около двух недель назад.

– Лайза сказала, с чего это она снова мной заинтересовалась?

– Она сказала, что беспокоится.

От ее слов по всему моему телу проносится озноб.

«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста, ответь мне».

– Беспокоилась за меня? Или из-за меня?

– Она не сказала, Куинси.

– Тогда о чем вы говорили?

– Лайза расспрашивала меня о твоей жизни. Я рассказала, что у тебя все хорошо. Упомянула о твоем сайте, о прекрасной квартире, о Джеффе.

– Что еще?

– Еще она спросила… – мама, останавливается, несколько секунд думает и продолжает, – …еще она спросила, не вернулись ли к тебе воспоминания. О том, что случилось той ночью.

По телу прокатывается еще одна волна дрожи. Я включаю в машине обогреватель, надеясь, что тепло поможет от нее избавиться.

– Зачем ей это было надо?

– Не знаю, – отвечает мама.

– И что ты ей ответила?

– Правду. Что ты ничего не вспомнила.

Только вот это уже не правда. Кое-что я все-таки вспомнила. Будто бросила в прошлое взгляд через замочную скважину.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие пыльным горячим воздухом из обогревателя. Теплее мне не стало. У меня только саднит пересохшее горло.

Когда я начинаю говорить, мой голос больше похож на скрежет.

– Лайза говорила, почему хочет это знать?

– Она сказала, что в последнее время много о тебе думала. Хотела узнать, как ты.

– Тогда почему не позвонила мне?

Вместо этого Лайза связалась с Коулом, Фримонтом, Купом и моей матерью. С кем угодно, только не со мной. А когда все же решила обратиться ко мне, было уже поздно.

– Не знаю, Куинси, – отвечает мать, – думаю, просто не хотела тебя беспокоить. Если, конечно…

Еще одна пауза. Довольно продолжительная. Настолько, что я даже начинаю ощущать разделяющее нас с мамой расстояние. Все эти поля, города и поселки, лежащие между этой автострадой в Индиане и ее нарочито белоснежным домом в округе Бакс.

– Мам? – спрашиваю я. – Если что?

– Лайза могла подумать, что ты не скажешь ей правду.

– Она тебе так и сказала?

– Нет, – отвечает мама, – ничего такого она не говорила. Но у меня возникло чувство, хотя я могу и ошибаться, что она что-то подозревает. Или знает.

– О чем?

Мама отвечает совсем тихо:

– О событиях той ночи.

Я дергаюсь на водительском месте. Мне вдруг стало невыносимо жарко. По лбу на брови катятся крупные капли пота. Я вытираю их и выключаю обогреватель.

– Почему тебе так показалось?

– Она не раз подчеркивала, как тебе повезло. Как быстро ты оправилась. И какими легкими, пусть даже и относительно, оказались твои раны. Особенно по сравнению с ранами остальных.

За десять лет это самая длинная ее тирада о том, что случилось в «Сосновом коттедже». Три паршивых предложения. Не будь ситуация столь зловещей, я посчитала бы их чем-то вроде патологического прорыва.

– Мама, – продолжаю я, – Лайза не намекала, что я была каким-то образом причастна к тому, что произошло в «Сосновом коттедже»?

– Ни на что она не намекала…

– Тогда почему ты решила, что что-то подозревала?

– Не знаю, Куинси.

Зато я знаю. Все потому, что мама и сама что-то такое подозревает. Она, конечно, не думает, что я убила ребят, но, подобно Коулу с Фримонтом, тоже удивляется, как мне удалось остаться в живых, в то время как все остальные умерли. И глубоко в душе полагает, что я что-то недоговариваю.