На экране та же ведущая, которая когда-то подсунула мне под дверь бумажку, пахнущую духами «Шанель». Выражение лица доброжелательное – маска беспристрастности. Если ее что-то и выдает, то только глаза. Черные и алчные. Как у акулы.

Молодая женщина, которой она задает вопросы, сидит спиной к камере, не попадая полностью в кадр. Зрителю виден только ее силуэт. Девушка, едва вышедшая из подросткового возраста. Изображение размыто, чтобы ее нельзя было узнать.

– Саманта, – спрашивает ведущая, – вы помните, что случилось с вами той ночью?

– Конечно помню.

Этот голос. Он звучит совсем не так, как у той Сэм, которую я знаю. У Сэм, которая сейчас дает интервью, он не такой звонкий, дикция не такая четкая.

– Вы часто об этом думаете?

– Очень, – отвечает сидящая в студии Сэм, – я думаю о нем постоянно.

– Вы имеете в виду Келвина Уитмера? Мешочника?

Темный силуэт экранной Сэм кивает и говорит:

– Знаете, я до сих пор вижу его перед собой. Когда закрываю глаза. Он вырезал в мешке отверстия для глаз. Плюс маленькую дырочку над носом, чтобы дышать. Никогда не забуду, как от его дыхания подрагивала ткань. У него на шее была проволока, фиксировавшая мешок.

Эти слова она тоже украла. Произнесла их при мне, будто в первый раз.

Я возвращаюсь в начало ролика. Когда мисс «Шанель № 5» вперивает в экранную Сэм взгляд своих акульих глаз, у меня начинает кружиться голова.

– Саманта, вы помните, что случилось с вами той ночью?

Я моргаю, на глаза вдруг наваливается усталость.

– Конечно, помню.

Голоса в компьютере отдаляются и теряют внятность.

– Вы часто об этом думаете?

Тело цепенеет. По ладоням и вверх по рукам бегут огненные мурашки.

– Я думаю о нем постоянно.

Крышка ноутбука двоится в глазах, лицо ведущей расплывается все больше. Отведя в сторону взгляд, я вижу вместо кухни лишь мутные цветные полосы. Потом смотрю на виноградную газировку, приобретшую ядовито-лиловый, как костюм Вилли Вонки, цвет. Мои руки одеревенели, и я не могу взять бутылку, поэтому толкаю ее локтем, встряхивая осадок. Отливая голубым сиянием, на дне кружат крошки «Ксанакса».

За спиной раздается голос.

– Я знала, что тебе захочется пить.

Я поворачиваюсь. Она стоит на кухне, полностью одетая, без малейших следов влаги на теле и голове. Где-то далеко-далеко все еще шумит душ, так же тихо, как и струящийся из динамиков ноутбука голос экранной Сэм. Это была приманка. Ловушка.

– Чт…

Я не могу говорить. Язык отяжелел и рыбой трепещет во рту.

– Тссс… – говорит она.

Потом превращается в размытую тень, точно такую же, как ее двойник на экране моего ноутбука. Экранная Сэм возвращается к жизни. Вот только это не Сэм. И скрыть это не могут даже таблетки, буйствующие сейчас в недрах моей нервной системы. Момент истины. Последний на ближайшее будущее.

Может быть, даже навсегда.

– Тина, – говорю я, – Тина Стоун.

Непослушный язык едва ворочается во рту.

Она делает в мою сторону шаг. Я в ответ тянусь к держателю ножей на кухонной стойке. Рука движется медленно-медленно. Я хватаю самый большой нож. В моей руке он весит несколько десятков килограмм.

Я подаюсь вперед, но мои бесполезные ноги превратились в два тяжеленных камня. Мне удается один раз слабо махнуть ножом, а потом он выскальзывает из пальцев, болтающихся, словно макаронины. Кухня опрокидывается, хотя я и понимаю, что на самом деле опрокидываюсь я, заваливаясь набок. Когда череп врезается в пол, свет в глазах меркнет.

Тина уходила одной из последних. Она сидела на скрипучей койке и смотрела на кровать у противоположной стены, в последнее время принадлежавшую растрепанной пироманке по имени Хизер. Простыни с нее уже сняли, оставив лишь бугристый матрац с продолговатым пятном от мочи. На стене из-под слоя краски пробивались ругательства, которые написала губной помадой предшественница Хизер по имени Мэй. Когда ее перевели, она рассказала Тине о своем тайничке с косметикой.

В общей сложности Тина провела в этой палате три года. Больше, чем где-либо. Не то чтобы она могла выбирать. За нее все решило государство.

Но теперь пришло время уходить. Медсестра Хэтти встала в коридоре и своим скрипучим голосом с деревенским акцентом заорала:

– Закрываемся, ребята! Все на выход!

Тина подняла стоявший у кровати рюкзак. Когда-то он принадлежал Джо. Родители оставили его, когда наводили порядок в палате сына, после его убийства. Теперь он принадлежал ей и вмещал все ее немногочисленные вещи. Ее поражало, какой он легкий.