В прежние времена одного этого ему хватило бы, чтобы опять удариться в пьянство.

Одна часть его дилеммы обрела, однако, кристальную чистоту: если он всерьез намеревался иметь дело с Эйлин (а он после разговора с ней хотел этого больше, чем когда-либо), то, засадив пулю в этого япошку, он снизит свои шансы меньше чем до нуля. Стало быть, это помещало его между молотом и наковальней, да так, что Фрэнк подобного и припомнить не мог.

Он посмотрел на часы: полвосьмого. Спектакль должен начаться в восемь. Фрэнк хотел отправиться в Дом надежды, но для этого нужно было дождаться темноты. Так же сильно, если не больше, ему хотелось увидеть Эйлин на сцене.

Оленья Кожа вышел из комнаты; приблизившись к лестнице, посмотрел вниз, стараясь остаться незамеченным. Юнцы все еще дожидались его в вестибюле. Он проверил все двери в холле, нашел открытую, проскользнул туда, выбрался в окно, спустился по водосточной трубе и направился по переулку к главной улице. У театра уже собралась большая толпа людей в белых одеждах.

Стало быть, посмотреть выступление Эйлин в этом или любом другом спектакле у него не получится. Ну что ж, это едва ли лучшая побудительная причина для того, чтобы остаться в живых.

Затаившись среди лачуг, Канацзучи наблюдал за тем, как люди в белых одеждах заходили в театр. Факелы, установленные в держателях перед фасадом, начали разгонять уже сгущавшийся сумрак. Он выждал еще пять минут, потом пересек опустевшую улицу и нырнул в переулок, ведущий к конюшням.

Удалось выяснить, что преподобный Дэй обитал в кирпичном доме напротив театра. В том, что этот человек знал расположение подземного храма и местонахождение книг, Канацзучи не сомневался.

Дом основательно охранялся. Караул состоял из людей в черном, лучше вооруженных и выглядевших гораздо опаснее всех одетых в белое горожан, которых он видел. Чтобы проникнуть внутрь, ему потребуется «косец».

Любопытно: вскоре после того, как Канацзучи начал вести наблюдение с этого пункта, он стал свидетелем явного сбоя в поведении людей в белом, как будто контроль, под которым они все находились, был кем-то упущен. Некоторые замирали посреди улицы, другие падали на колени, несколько человек определенно испытывали сильную боль. Однако продолжалось все это считанные минуты: контроль восстановился, и люди в белом немедленно вернулись к своим делам, словно ничего и не случилось.

Когда он вошел в конюшню, там не было ни души. При свете единственной зажженной лампы он вышел во внутренний двор, где стояли фургоны странствующих артистов, остановился и прислушался. Никого. Японец осторожно раздвинул полотно задней части фургона, в котором ехал, и увидел наведенный прямо на него винтовочный ствол.

— Эйлин просила тебя не убивать, — сказал мужчина.

Курок уже был взведен, палец лежал на спусковом крючке, и Канацзучи понимал, что, как бы ни была стремительна атака, выстрелить этот человек успеет.

— Я и сам не хочу, — продолжал незнакомец. — Но если потребуется — убью.

Канацзучи взглянул ему в глаза. Серьезный человек. Ничем не выдал своего присутствия в фургоне. Умеет прятаться и, вне всякого сомнения, умеет убивать.

— Чего ты хочешь?

— Они захватили Иакова. Эйлин говорит, он для чего-то тебе нужен и ты хочешь заполучить его обратно. Это правда?

— Да.

— Тогда мне потребуется твоя помощь.

Японец кивнул. Мужчина убрал палец со спускового крючка и снял курок со взвода, но оружия не опустил.

— Где он? — спросил Канацзучи.

— В том большом кирпичном здании.

— Мы должны его оттуда забрать.

— Как раз это я и надеялся от тебя услышать. Ищешь это? — Незнакомец бросил ему «косца».

Японец поймал меч и вложил его в ножны одним неуловимым движением. Руки, сжимавшие ружье, не дрогнули.

— Меня зовут Фрэнк.

— Канацзучи.

— Кана… Это по-английски что-нибудь значит?

— Это значит «молот».

— Ага, вот оно как, — промолвил Фрэнк, опуская наконец ствол. — Ну что ж, Молот, пойдем устроим здесь маленький переполох.

Канацзучи отступил в сторону, и Фрэнк выбрался из фургона. Они осторожно присматривались один к другому: сближавшие их обостренное профессиональное чутье и общее дело уравновешивались великолепно развитым у обоих инстинктом самосохранения. Каждый ждал, когда другой сделает первое движение; наконец, словно партнеры в танце, оба повернулись и направились к конюшне.

— При въезде они забрали у меня личное оружие, но винтовка, лежавшая в седельной суме, осталась. Да и заглянуть мне за голенище у них ума не хватило. — Фрэнк прикоснулся к рукояти запасного кольта. — Становится неспокойно. Ты ведь тоже это чуешь?

— Да.

— Похоже, это уродское шоу подходит к переломному моменту.

— Переломи шею, устрани голову, и тело упадет.

— О, ну это как раз по твоей части.

— Прошу прощения?

— Молот, это что-то вроде шутки.

Японец задумался, потом кивнул.