– Но радиоактивность слабеет.

– Отчасти. Сейчас самую большую тревогу вызывает цезий. Он действует на кости. Поступает с кровью в костный мозг и останавливает выработку тромбоцитов. И тогда ваш кишечник становится чувствительным к радиации, а цезий печет его, как на огне. Это при условии, что все идет хорошо и реактор не рванет снова.

– А это возможно?

– Возможно. Никто толком не знает, что творится внутри саркофага, а мы лишь предполагаем, что свыше сотни тонн уранового топлива по-прежнему сохраняют там высокую температуру.

– Но ведь саркофаг – защита от нового взрыва?

– Нет. Это просто ржавое ведро, решето. Каждый раз при дожде он протекает, радиоактивная вода уходит в грунтовые воды, те – в Припять, которая впадает в Днепр, а воду из него пьют в Киеве. Может быть, потом люди и заметят что-то. – Алекс вытащил из карманов две маленькие бутылочки водки, вроде тех, что продают в самолетах. – Знаю, вы пьете.

– Что-то уж слишком рано.

– Да ладно вам, это зона. – Алекс свинтил и выбросил пробки. – Ваше здоровье!

Аркадий помедлил, но из вежливости все же взял бутылочку и выпил ее содержимое залпом. Водка пошла хорошо.

– Считаю, что с сигаретой и глотком водки день в зоне прожит не зря.

Хотя Алекс и сказал: «Общее правило для передвижения вокруг зоны – это оставаться на асфальте», – но сам он его не придерживался. Его излюбленный маршрут – через насыпи и впадины засыпанной деревни. Своей «тойотой» Алекс правил, как лодкой.

– Выключите свой дозиметр.

– Что? – Аркадий был ошарашен.

– Если вам нужна экскурсия, то вы получите ее, но на моих условиях. Выключите дозиметр. Я не собираюсь слушать его трескотню весь день. – Алекс ухмыльнулся. – Валяйте, ведь у вас есть вопросы. Где же они?

– Вы были физиком, – начал Аркадий.

– Когда я в первый раз приехал в Чернобыль, то был еще физиком. Потом переключился на радиационную экологию. Разведен. Родители умерли. Партийность: анархист. Любимый спорт: водное поло, тоже разновидность анархии. Домашних животных не держу. За исключением беспорядочного поведения, никаких приводов. Я был поражен, что моя особа привлекла внимание старшего следователя из Москвы, и еще, должен признаться, мой ассистент Ванко чуть не наложил в штаны, узнав о том, что ищете браконьера. Думает, вы его подозреваете.

– У меня очень мало информации.

– Именно это я и сказал Ванко. О, забыл добавить, любимый писатель: Шекспир.

– Почему Шекспир? – Аркадий держался за поручень, так как грузовик ехал по кирпичам.

– Мой любимый персонаж из Шекспира – Йорик.

– Череп шута в «Гамлете»?

– Точно. Ни строчки, а роль замечательная. «Бедняга Йорик! Я знал его… Это был человек бесконечного остроумия…» [2] Разве это не самое лучшее, что можно сказать о любом? Я не против, чтобы меня откапывали каждую сотню лет и кто-то говорил: «Бедняга Александр Герасимов! Я знал его».

– Так вы человек бесконечного остроумия?

– Стараюсь как могу. – Алекс нажал на акселератор, словно они ехали по минному полю. – Но мы с Ванко не так уж много и знаем о браконьерах. Мы всего лишь экологи. Проверяем свои капканы, окольцовываем то или иное животное, берем пробы крови, делаем анализы ДНК. Мы редко убиваем животное, по крайней мере млекопитающее, и в здешних лесах нет барбекю. Даже и не помню, когда последний раз сталкивался с браконьером или сборщиком утиля.

– Вы ставите капканы в зоне, а браконьеры там тоже охотятся. Может быть, и сталкивались.

– Поверьте, не помню.

– Я разговаривал с браконьером, его поймали с арбалетом. Нарушитель сказал, что тот, другой, которого он принял за охотника, приставил ружье к его голове и сделал предупреждение. Браконьер описал того мужчину – примерно два метра ростом, стройный, зеленые глаза, короткие темные волосы. – По описанию человек весьма сильно походил на Алекса Герасимова. Аркадий откинулся назад, чтобы лучше рассмотреть ружье, подпрыгивающее на заднем сиденье. – Браконьер сказал, что ружье было фирмы «Протекта», калибр 12 миллиметров, револьверного типа.

– Хорошее универсальное ружье. Эти типы используют арбалеты, потому что с ними можно охотиться бесшумно, но вряд ли являются хорошими стрелками, хотя и воображают себя таковыми. Обычно браконьеры промахиваются, раненый зверь убегает, а потом несколько дней истекает кровью и в мучениях подыхает. Однако ствол ружья к голове – это слишком. А этого браконьера будут судить?

– Он должен сам признать, что нарушает закон, а до тех пор разве его отдашь под суд?

– Настоящая дилемма. Знаете, Ренко, я начинаю понимать, почему Ванко боится вас.