— Анализ и план? Когда? Он же сам требует дожать месячные и квартальные задания, осталось четыре дня!

— Именно поэтому и гонит. Он умный, Толя, он знает, что полугодовой управление не вытянет, надо принимать меры. Вот и собирает большое совещание уже первого июля — пусть все видят, что Дерябин быстр, оперативен и контролирует ситуацию. Он даже мелкие детали не забывает: устаревшее название нашего комбината, смешную Доску передовиков в колбасном цехе. Да и не такие это мелочи. Так что не забудь о названии, занимайся текущими делами, гони план, а первого скатаешь в управление.

— Без анализа и плана?

— Подправим прошлогодние, Башмаков всегда так делал.

— Опять ты со своим тестем! Я что, идиот? Все башмаковское тут давно надо опрокинуть, развалить, разметать до основания. Или, по-твоему, не надо?

— Надо, Толя. Но знаешь, что говорил на этот счет господин Лихтенберг? Он советовал не разрушать слишком поспешно неудобное здание, чтобы не подвергнуться новым неудобствам. Улучшения надо вводить понемногу.

— Книжник ты. Начитался и золотой серединки хочешь, боязливым стал, осторожным.

— Предусмотрительным, скромно говоря, дальновидным.

— Скромняга! Но неужели ты думаешь, что с башмаковскими «планами» я поеду в управление?

— Проформа. У них свои планы.

— Но работать-то нам, Сережка! Зачем же нам прошлогодние руководящие бумажки?… — Он смял потухший окурок в пепельнице, достал новую сигарету. — Неси годовые отчеты за последнюю пятилетку и липовые ваши анализы. Как-нибудь разберусь. И составлю реальные планы, новые.

— Новые! Ничего не изменилось.

— А кто виноват? Мы же сами и виноваты — переписываем прошлогоднее старье, втираем очки самим себе. Хватит! Сыты!

— Хватит так хватит. — Чайкин неохотно поднялся. — Только сейчас не до анализов. Мне зарплату вот надо рабочим выплатить, а ты гони процент, занимайся текучкой, иначе запаришься и ничего не сделаешь.

— Сделаю, неси. — Ручьев щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету и, проводив взглядом недовольного Чайкина, вызвал по селектору Куржака. Вчера из-за первенства с женой разводился, деятель, а нынче глаз не кажет.

В кабинет вбежала радостная Дуся, за ней крупный Иван Рыжих и кривоногий коротыш Федька Черт втащили злополучную доску из колбасного с новой красной надписью по черному полю: «Наши лучшие люди». Значит, Дуся проявила творческую инициативу и самостоятельность.

— Не пойдет, — забраковал Ручьев безжалостно и вышел из-за стола. — Я же просил, Дуся, — «Наши передовики». А лучше было бы так: «Наши передовые производственники». — Заметил ее огорчение, пояснил: — Нельзя оценивать человека только процентами плана. Выполнил, и лучший. А другие люди что же, худшие? Вот Иван Рыжих, например, перекрыл сегодня норму, а Федор Фомин не дотянул. Значит, одного на доску, а другой в худших походит, так? — Он требовательно посмотрел на рабочих. — Или не так, «стакановцы»?

— Не так, — сказал Черт обиженно. — Не на что пить-то.

— У меня жена родила, в больнице лежит, яблок просит, — пожаловался стоящий боком Иван Рыжих. — Зарплату нынче дадут, нет ли?

— Дадут. Тащите доску обратно и напишите, как я велел.

— Хорошо, — прошептала сконфуженная Дуся.

— Нам все одно, — сказал Черт. — Нам и наступать — бежать, и отступать — бежать. Я правду говорю. Я в кулак шептать не люблю.

Они шумно выволоклись со своей доской в приемную, грохнули дверью. Зачем тащились три человека? Видно, Дуся хотела показать свое радение, а мужики — справиться о получке. Оба, кажется, страдают с похмелья.

Красный телефон заливисто вернул Ручьева за стол. Звонил сам Балагуров, поздравлял с началом новой самостоятельной работы.

— День у тебя важный, торжественный, но все же не забудь: сегодня в четырнадцать ноль-ноль очередное заседание бюро, не опаздывай, а то выведем из состава… Не закрутился еще?

— Нет, пока все спокойно, спасибо за внимание.

— Перестройками не увлекайся, гони план, а то и районную сводку испортите, не только свою…

Будто все дело в отчетной сводке.

Пришел в сопровождении своей счастливо-воздушной Нины Сергей Чайкин с ворохом папок, свалил их на край директорского стола, а Нина положила перед Ручьевым финансовые документы для Госбанка.

— Подпишите вот здесь, здесь и еще здесь, — потыкала она красным лакированным ноготком. — И поставьте, пожалуйста, печать.

Ручьев подписал, достал из кармана резиновый черный кружочек, а из ящика стола — фиолетовую штемпельную подушку, потер по ней печатью, потом оттиснул на бумагах, где показывала Нина.