— Врешь ты все!

— Ничего не вру! Мой папка уже берега намывает водой.

— Водой? — опять удивляется Пташка.

— Ну да, я же тебе говорил. Вода эта вместе с землей идет пульпой называется. Вон, видишь, трубы тянутся? Это от папиного землесоса. Он по этим трубам знаешь сколько земли нагнал! Он потому и землесос, что землю сосет.

Действительно, там, где впереди них за приподнятым берегом угадывалась река, Пташка увидел широкие трубы, уложенные по длинным деревянным мосткам.

Когда они приблизились к берегу, оказалось, что это не просто берег, а насыпь, большая песчаная гряда, простирающаяся до самого строительного поселка. На пологом склоне за насыпью какие-то машины расчищали землю широкими лопатами, толкая ее перед собой.

— Это что там? — спросил Пташка.

— Бульдозеры площадку выравнивают, — небрежно сказал Сева, всем тоном показывая, что и это для него вовсе не диковинка.

На воде, близ дамбы, возвышалось судно, похожее на большой буксир. Широкие трубы тянулись прямо к нему. Гул, похожий на шум водопада, доносился оттуда.

— Вот он, папин землесос, — сказал Сева. — Моего папу — Стафеева — здесь все знают!

На воде лежали пузатые понтоны, похожие на железнодорожные цистерны. По двум доскам, проложенным с берега, мальчики перебрались на понтоны и подошли к землесосу. Рабочие-лебедчики не обратили на них никакого внимания — должно быть, давно знали Севу.

По крутому железному трапу ребята поднялись к высокой крашеной надстройке. Над дверью была надпись: «багермейстерская».

Сева с ходу толкнул дверь, и Пташка вслед за ним очутился в рубке. Здесь перед высоким верстаком, утыканным какими-то кнопками, стоял, жмурясь от солнца, рослый, молодой еще мужчина в полосатой морской тельняшке. Ветер, врываясь в открытое окно, шевелил его густые вьющиеся волосы. Это и был, конечно, Севин папа — Стафеев.

— Обожди, сынка! — сказал он не оборачиваясь. — Сейчас я кончу: еще десять минут.

Сева сделал рукой предупреждающий знак, оба мальчика застыли у стены.

Приподнявшись на цыпочках, Пташка с любопытством смотрел в окно. Он видел, что концом нижней палубы, заставленной лебедками, землесос почти упирается в берег. Вода ревела и пенилась перед ним, как за кормой большого корабля. Должно быть, эта вода и размывала постепенно берег, а затем вместе с землей втягивалась, как бы всасывалась, в широкую трубу, протянувшуюся через всю палубу.

Стафеев внимательно следил за работой землесоса и по временам нажимал то одну, то другую кнопку.

Сбоку над «верстаком» были вделаны в стену приборы, похожие на часы, только с другими знаками на циферблатах. С глубоким почтением Пташка разглядывал таинственные названия: манометр, вакуумметр…

Неожиданно гул смолк, и Пташка услышал нежную музыкальную мелодию, возникшую где-то неподалеку.

— Идите ко мне в каюту, — сказал Стафеев. — Я сейчас…

В каюте, куда пришли мальчики, стояли койка, покрытая солдатским одеялом, столик с чернильницей. В углу, на маленькой тумбочке, поблескивал зеленоватым огоньком ламповый радиоприемник.

— Ну, жара! — сказал, появляясь на пороге, Стафеев. — Перед дождем, что ли, так парит?… А что это за мальчик? — спросил он, только теперь обратив внимание на Пташку.

— Это тети Настин брат, — сказал Сева. — Он только сегодня приехал.

— Понятное дело. — Стафеев вытер со лба пот, вздохнул и сказал: — «О лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи!..» А что, если нам, ребята, выкупаться?

Он взял из тумбочки кусочек розового мыла, снял с гвоздя полотенце. Все трое они опять спустились на нижнюю палубу.

— Подождите, надо выключить ток, — сказал Стафеев.

Он отдал сыну полотенце и мыло, толкнул дверь с надписью «машинный зал» и спустился по маленькой лестнице.

Оба мальчика остались у порога.

В открытую дверь Пташка увидел, что широкая труба, тянувшаяся к землесосу от самой степи, проходила, оказывается, через этот машинный зал.

Сева показал на большую, выкрашенную серой краской машину.

— Вот это она нагнетает воду, — сказал он. — Она так ее нагнетает, что вода несется по трубам вместе с землей вон туда, до самой дамбы. И там тоже так хлещет, что только держись! — добавил он и, спустившись по ступенькам, осторожно похлопал машину рукой, как большое, сильное животное.

Между тем его отец подошел к железному шкафу, стоявшему у стены, и стал надевать резиновые боты такой огромной величины, что казалось — их оставил здесь какой-нибудь великан.

— Смотри, какие боты! — воскликнул Пташка. — Это чьи?

— Старшего механика, — сказал Сева, нисколько не удивляясь.

А Стафеев, надев толстые резиновые перчатки и неуклюже шагнув в ботах, подвинулся к шкафу, встал на резиновый коврик и открыл дверцы. Затем он с усилием повернул колесо вроде руля и, закрыв шкаф, стал снимать боты.