Потом Сева стал показывать Пташке все самое удивительное, что у них было.

Он достал из угла за шкафом охотничье ружье с двумя похожими на сучки курками; приложившись, прицелился в синевшее за окном небо и осторожно поставил ружье обратно.

— Настоящее, — сказал он. — Спорим!

Но спорить тут было нечего: Пташка и сам видел, что настоящее.

— А я папе скажу, что вы ружье трогали! — вдруг ехидно пропел Вова.

— Скажи только — я тебя возьму и застрелю! — пообещал Сева. — Скажешь? — грозно спросил он, делая вид, что опять берется за ружье.

— А вот и не застрелишь! — Вова засмеялся и побежал прятаться за кровать.

Но старший брат больше не обращал на него внимания.

Он повел Пташку в ванную и выдвинул из угла небольшой Продолговатый ящик. В нем были уложены разные молотки, клещи, гаечные ключи, плоскогубцы и даже крошечные слесарные тиски.

— Видел? — гордо сказал Сева. — Папа мне все разрешает брать. Только, говорит, на место клади.

Он задвинул обратно ящик и повел Пташку в небольшую комнату, соседнюю по коридору.

Тут все было тщательно прибрано. Узкая, кровать покрыта белым, как только что выпавший снег, покрывалом. На тумбочке с кружевной салфеткой в синей граненой вазе стояли свежие цветы. В углу — крошечный столик с аккуратной стопкой книг. Над ним на стене — большой лист белой бумаги с надписью, как на плакате:

— Это тети Настина комната, — сказал Сева. — Вот тут ты будешь жить, правда?

Пташка с удивлением рассматривал комнату. Все вещи были ему еще незнакомы. Только маленькая рамка из речных ракушек была ему давно и хорошо известна. Он взял ее со стола и увидел на вложенной в рамку фотографии тетю Власьевну в белом платке и стриженого мальчика в длинных штанах с большой бляхой на ремне. Этот мальчик был он сам — Пташка.

— Смотри-ка, чего тут написано! — воскликнул Сева, указывая на большой лист.

Пташка увидел под надписью «Говори правильно!» длинным столбиком написанные слова:

прочел он.

Столбик был довольно длинный. Внизу синим карандашом и совсем другим почерком было написано:

— Это для чего тут? — спросил Сева.

— Это она за чистоту языка борется, — сказал Пташка.

А Вовка, должно быть, не понял, в чем дело.

— Языка? — удивился он. — А я его никогда не мою. Я, когда умываюсь, только руки мою да лицо. А язык у меня и так чистый. Вот посмотри!

И он высунул, как только мог сильнее, свой язык.

Язык у него был действительно чистым, розовым и влажным.

С крыльца послышались шаги.

— Мама идет, — сказал Сева.

Все разом побежали на террасу.

— К нам мальчик приехал! — закричал Вова.

Молодая румяная женщина, с такими же, как у Севы, темными глазами, поставила на стул корзинку, из которой торчали зеленые султаны укропа, и, схватив Вову подмышки, приподняла его, поцеловала и опять поставила на пол.

— Вот и хорошо! — сказала она, глядя на Пташку. — Только что же гость у вас в кепке ходит? Вы бы ему раздеться предложили, умыться с дороги. Сейчас кушать будем, только молоко вскипятим. Сева, поди растопи плиту… Господи! — воскликнула она, опять наклоняясь к Вове. — Лифчик-то на левую сторону надели!

Немного погодя Пташка, умывшись и чувствуя себя свежим и чистым, сидел вместе со всеми за столом.

Глафира Алексеевна (так звали Севину маму) расспросила Пташку, как он доехал, и дала всем по полной тарелке ячневой каши с молоком.

— Ешьте, — сказала она, — да отцу надо снести покушать.

— Мы вместе пойдем, — сказал Сева. — Пойдешь? — обратился он к Пташке.

И вот они идут по широкому степному склону к реке.

— Мой папа знаешь кто? — с гордостью спрашивает Сева.

— Кто?

— Спорим, не угадаешь! Он дамбы водой намывает.

— Дамбы?

— Ну да, дамбы. Неужели не знаешь? Это вроде морских берегов. Ведь когда море делают, сначала же надо сделать ему берега!

— Здесь тоже море будет?

— Ну да! Вот где мы идем, тут оно и будет. По морскому дну идем! — преспокойно сказал Сева. — Здесь тебе скоро с головкой будет. Рыбы тут станут жить. Вот в этой яме, может быть, сом поселится со своими сомятами.