К счастью, завтра было воскресенье и не надо было никуда спешить, не надо было провожать Збышека. Можно было поспать подольше, отдохнуть. А сегодня выпить шампанского, включить транзистор "Спидола", послушать, как поют другие, помечтать, поболтать о пустяках. И отогнать подальше тяжелые мысли и сомнения.

И зиму и весну 1964 года Анна чувствовала себя особенно счастливой. Это ощущение выросло стремительно. Радость жить, любить и быть любимой слилась с жаждой петь, дарить эту радость людям. Петь легко, как никогда. Она репетировала ежедневно по четыре-пять часов, не чувствуя усталости, с настроением радостного и искреннего веселья. Это настроение, как электрический заряд, передавалось музыкантам, и те почти не роптали, хотя и не привыкли помногу репетировать. Они словно ощущали сопричастность возвышенному искусству, понимая, что имеют дело с редким дарованием. И так старались, будто от них зависела дальнейшая судьба Анны. Работа не кончалась и после репетиций. Она пела наедине с собой. Негромко, боясь, что ее кто-нибудь услышит...

Теперь ее выступлениями заканчивали концерты. Она пела восемь песен и потом три-четыре раза выходила на бис. Отказывалась от приглашений на банкеты и товарищеские ужины, которые теперь сыпались как из рога изобилия, и после концерта спешила в номер, принимала ванну, наскоро съедала что-нибудь и поскорее укладывалась спать с редким чувством безмятежности и покоя, на несколько секунд представив себе доброе лицо Збышека с такими преданными глазами, и тут же засыпала...

О том, что в этом году ей предстоит принять участие в фестивале польской песни в Ополе, она узнала в апреле (фестиваль начинался в конце мая). Причем не от Юлиана Кшивки, который всегда был в курсе, когда речь шла о важных творческих событиях, а от мамы. Ирма позвонила в краковскую гостиницу, где они остановились, рано утром и сообщила, что пришла телеграмма из Варшавы из Министерства культуры. Министерство просит срочно подтвердить ее участие, сообщить репертуар, наличие оркестровок и т. д. Анна тотчас передала все это Кшивке, тот покраснел (вероятно, был удивлен, что министерство обошлось без его посредничества) и сгоряча посоветовал ей отказаться. Но спустя полчаса передумал, постучался к ней в номер.

– Тебе, конечно, нужно ехать, обязательно, сейчас ты в великолепной форме, и я не вижу тебе равных. Грустно с тобой расставаться, но ничего не поделаешь...

– Не понимаю, - удивилась Анна, - ведь мы расстаемся ненадолго, после фестиваля я сразу же вернусь.

– Не вернешься, - загадочно сказал Кшивка.
– Я уверен, и нюх меня ни разу не подводил. После этого фестиваля ты станешь знаменитостью. Солисткой. Тебя ждут другие сцены...

После некоторого молчания он добавил:

– Возможно, ты и вернешься ко мне. Лет через пятнадцать-двадцать, когда постареешь, но сцену бросить не решишься. И станешь никому не нужной: пение будет для тебя не искусством, не радостью жизни, а лишь средством заработка...

– К чему такая жестокость?
– вскрикнула Анна.
– Вы такой добрый, пан Юлиан, и как знать, что было бы со мной, если бы не вы...

– С тобой всегда было бы все в порядке, - глухо произнес Кшивка.
– Ты не подходишь ни под какие правила. Ты - исключение, которое ставит под сомнение многие мои жизненные концепции. Удивляюсь, Анна, с какой легкостью ты преодолеваешь все преграды!..
– Он помолчал, потом продолжил: - Ты же знаешь, что я не только ценю тебя, но и люблю как самую прилежную мою ученицу...
– И с грустью добавил: - Которой уже нечему у меня учиться.

– Ну, сегодня вы явно напрашиваетесь на комплименты! Но я помолчу. Уж кому-кому, а вам-то известно, что если я поеду в Ополе, то буду обязана этим только вам и никому больше.

– Себе, себе, - мягко улыбнулся Кшивка.
– Себе и никому больше, Аня.

xxx

Это был второй фестиваль польской песни в Ополе - небольшом старинном городке на западе страны, очень красивом, изрезанном многочисленными каналами и потому прозванном польской Венецией...

Анна Герман приехала в Ополе одна утренним поездом из Вроцлава. В небольшом кожаном чемодане - новое светлое платье, сшитое своими руками, и партитура песни "Танцующие Эвридики". Представитель организационного комитета, который встречал участников фестиваля на вокзале, сообщил Анне и еще двум певицам, что репетиция - через полтора часа.

Пожалуй, никогда еще до сих пор она не репетировала так долго и старательно, как на этот раз в Ополе. И хотя каждый нюанс, каждую ноту, каждую паузу "своей" песни она знала, как говорится, назубок, все-таки просила дирижера еще и еще раз пройти песню, иной раз останавливалась, будто пыталась сейчас, в последний момент, найти новую трактовку. Дирижер и музыканты заметно устали: они репетировали в этот день еще с добрым десятком солистов. Но они не спорили, с интересом поглядывали на Анну, тихо переговаривались, кивали в ее сторону. А когда репетиция подошла к концу, дружно зааплодировали. Сначала Анна подумала, что эти аплодисменты насмешливый знак благодарности музыкантов за то, что их наконец отпустили. Но, внимательно всмотревшись в их лица, доброжелательные и веселые, она поняла, что ошиблась. Скорее всего, она просто понравилась оркестру...

Анна почти не слышала голосов конкурсантов. Исчезла привычная раскованность, приобретенная месяцами каждодневных концертов в провинции. Она дрожала, как дебютантка. Первым желанием было подойти к Люциану Кыдринскому - главному распорядителю фестиваля - и просить его отложить ее выступление... Она решительно направилась в сторону сцены (там в крохотной комнатке размещалась распорядительная дирекция), но внезапно остановилась и села на неизвестно как очутившийся здесь, рядом со сценой, пустой стул...

"Надо взять себя в руки, - уговаривала она саму себя, - ну, провалюсь значит, так мне и надо, значит, не судьба...".

Небо заволокли тучи, и на зрителей начали падать первые капли дождя. Над залом появились зонтики, брезентовые покрывала, газеты. Но никто и не думал уходить. На душе вдруг сделалось весело и легко, и Анна почувствовала себя ребенком, который без разрешения родителей шлепает по лужам и радуется теплому летнему дождю. Было слышно, как Люциан Кыдринский со сцены весело переговаривается со зрительным залом. Потом она услышала свою фамилию и быстрым уверенным шагом вышла на сцену. В зале раздался смех. Ее белое нарядное платье никак не соответствовало неожиданному ненастью и начало прилипать к телу прямо на глазах... Она увидела, как кто-то из музыкантов кинулся к ней с зонтиком и встал на цыпочки, стараясь дотянуться до ее головы. Зрители весело захлопали. Из первого ряда озорно крикнули: "Валяй!"