Абрайра сказала:

– Я за то, чтобы попробовать спуститься.
– Ябадзины догоняли нас, и я подумал, разумно ли мы поступаем, но Абрайра продолжала: - И так как я водитель, имеет значение только мой голос.
– И она направила машину вниз.

Следующие пять минут продолжалось едва контролируемое падение, мы скользили под углом в сорок градусов, постоянно набирая инерцию, с одной стороны каменная стена, с другой обрыв. Я бросил ружье, зацепился за перекладину сидения ногами и впился в поручень.

Перфекто нервно рассмеялся.

– Я вам говорил уже, что боюсь высоты?

Мавро ответил:

– Не так плохо. Когда ударишься о дно, ничего не почувствуешь.

Абрайра разрывалась между необходимостью уходить от ябадзинов и желанием спускаться помедленней. Машина шла быстро, слишком быстро. Мы оказались на американских горках и чуть не упали в обрыв. Перфекто стонал. Он так вцепился в рукояти своей пушки, что случайно выстрелил в скалу над нами, и поток гравия обрушился нам на головы. Машина идет на воздушной подушке, поэтому ей трудно даются крутые повороты. Мы повернули и обнаружили, что дорога заканчивается тупиком. Абрайра дала полный назад, на такой крутом спуске двигатели только взвыли и машина продолжала скользить вперед. Мы с Завалой прыгнули за борт. Перфекто сидел за передней пушкой, и у него не было возможности выпрыгнуть, Абрайра не могла выбраться из сидения водителя. А Мавро как будто не хотел.

Они пронеслись по карнизу и свалились. Перфекто кричал:

– Ах! Ах! Ах!
– словно задыхался.

А Мавро только сказал:

– Не так плохо.

Я крикнул:

– Прощайте, друзья!

И тут они ударились о камень. Я подошел к краю обрыва и посмотрел вниз.

Машина несколько раз перевернулась и остановилась в узкой долине. Еще два поворота, и она свалилась бы со следующего обрыва. Но и первое падение было долгим.

Завала рассмеялся. Я вспомнил последние слова Мавро и присоединился к Завале. А тот лег на камень и хохотал, держась за живот.

Насмеявшись, он сел и спросил:

– Анжело, где твое ружье?

– Осталось в машине.

Он протянул мне свое. Ствол погнулся, использовать его больше нельзя.

– А я упал на свое, - сказал Завала.
– Как ты думаешь, долго мы продержимся, если нападем на ябадзинов с голыми руками?

– Секунды три, - ответил я.

Завала рассмеялся.

– Si. Я тоже так думаю. Как ты хочешь умереть: поджариться или упасть?
– спросил он, потом пробежал два шага и бросился с обрыва. Когда он ударился, я услышал легкий треск.

– Надо подумать, - сказал я, ни к кому не обращаясь.

У меня не менее десяти минут, прежде чем ябадзины сюда спустятся, достаточно времени, чтобы выработать план. Но чем больше я думал, тем больше мне казалось, что никакой план мне не нужен. Если ябадзины будут спускаться быстро, они упадут с того же обрыва. Может быть, мне даже повезет и никто из них не сумеет спрыгнуть. Мне нужно только спрятаться где-нибудь выше в расщелине и подождать, пока они проедут.

Я начал подниматься, ища место для укрытия. Но стена гладкая, лишь кое-где над ней нависает камень. Этого недостаточно, чтобы спрятаться. Через пять минут я отыскал место, которое в крайнем случае подойдет. На самом верху американской горки, там, где ябадзины вынуждены будут вцепиться в поручень и держаться изо всех сил. Небольшая вертикальная щель; я обнаружил, что если сниму защитные пластины на груди, смогу в нее втиснуться. Я так и поступил.

Думал я о Завале. В нашей группе до сих пор никто не совершал самоубийства. Некоторые из наших маневров в последних тренировках можно было бы назвать безумно рискованными, но не самоубийственными. Но его поступок имеет смысл. Самая болезненная смерть - это смерть в огне, и он выбрал более легкий конец. Однако мне все же казалось неправильным отказываться от борьбы.

Я услышал рев, и мимо пронеслась машина ябадзинов. Как я и предвидел, они были так заняты этим смертоносным поворотом, что не заметили меня. Я включил наружный микрофон и вслушивался в звуки двигателя. Он взревел, когда ябадзины попытались затормозить на краю обрыва. К несчастью, им это удалось. Двигатель перешел на низкое гудение, оно становилось все громче: машина возвращается.

Я вышел из расселины, решив встретить неизбежное лицом. Оружия у меня не было, поэтому когда машина появилась из-за поворота, я поднял руки, показывая, что сдаюсь.

Машина остановилась, ябадзины подозрительно смотрели на меня. Я хорошо знал, что в каждой схватке мы встречаемся все с теми же самыми пятью ябадзинами. Один из стрелков из лазера - приземистый человек, которого Мавро прозвал Поросенком. Захваченные этим примером, второго стрелка мы прозвали Бочонком, потому что у него широкая выпуклая грудь. Артиллерист задней пушки все время склонял голову вправо и потому получил прозвище Ленивая Шея. Эти трое выпрыгнули из машины и направились ко мне. Они не знали, что делать, и остановились. Их красное вооружение совершенно сливалось в песчаником, и они казались частью ландшафта. Ленивая Шея подошел, осмотрел меня и покачал головой. Я слышал, как он смеется и разговаривает с товарищами в свой шлемный микрофон. Тон его голоса мне не понравился: похоже, он делает унизительные замечания по поводу моих сексуальных предпочтений. Бочонок прошел мимо меня и проверил дорогу выше по склону, а Поросенок все время держал меня на прицеле своего ружья. Я вдруг вспомнил, что за все время нашего пребывания в симуляторе никто никогда не сдавался, и меня охватило тревожное чувство.

Вернувшись, Бочонок пнул меня в ноги, так что я упал лицом вперед, и все трое принялись пинать меня в ребра. Я свернулся клубком и закрыл руками голову.

Ленивая Шея снял шлем и крикнул по-испански:

– Что с тобой, baca yacoo? Почему ты не сражаешься?

– У меня нет ни одного шанса, - ответил я.

– Так создай их, - ответил он.

Он расстегнул зажимы моего шлема, пряжки на руках и ногах, пытаясь снять с меня защитное вооружение. Я боролся с ним за каждую часть, но он рассердился, заломил мне руки за спину и давил, пока я не сдался. Потом он все же раздел меня.