Шрифт:
Пушкин писал:
Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботы суетного света Он малодушно погружен.Так и «художник» Блока, ожидая вдохновения, живет «в смертельной скуке». У Пушкина:
Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется…У Блока до слуха поэта доносится «легкий, доселе неслышанный звон».
Эта «музыка» — первоначальное, таинственное звучание, из которого рождается лирика. Откуда она? Что она? О чем она говорит?
С моря ли вихрь? Или сирены райские В листьях поют? Или время стоит? Или осыпали яблони майские Снежный свой цвет? Или ангел летит?Вспомним у Пушкина:
И внял я неба содроганье И горний ангелов полет…Состояние вдохновения Блок описывает в следующей строфе:
Длятся часы, мировое несущие. Ширятся звуки, движенье и свет. Прошлое страстно глядится в грядущее. Нет настоящего. Жалкого — нет.В мистической литературе это состояние называется «экстазом», «выхождением», «восхищением». Блок изображает его в символах, близких св. Терезе Авильской и св. Иоанну de la Croix. Время останавливается; душа, ширясь, вмещает весь мир. Вселенная залита невещественным светом. И вдруг движение вверх обрывается: восхождение сменяется нисхождением; вдохновение — творчеством. Поэт-романтик переживает этот момент как «падение».
Душу сражает, как громом, проклятие: Творческий разум осилил — убил.
Небесное видение— неизреченно: воплощение его в скудных человеческих словах — есть обеднение, ограничение, огрубление. «Мысль изреченная есть ложь», [74] и в этом смысле все, что говорит поэт, — ложь по сравнению с тем, что он — видит. Для поэта-романтика — это глубокая трагедия. В экстазе ему открывался преображенный мир, победа над смертью, всеобщее спасение. И вместо теургического действия — эстетическое произведение, вместо мистерии— стихотворение. Блок изображает «неудачу» искусства такими словами:
74
Тютчев.
Творческий порыв исчерпан. В мире стало больше одной прекрасной поэмой, одной вдохновенной симфонией. Вот и все. Мир не преображен. Все по-прежнему: «смерть и время царят на земле» (Вл. Соловьев):
Крылья подрезаны, песни заучены. Любите вы под окном постоять? Песни вам нравятся? Я же, измученный, Нового жду — и скучаю опять.Мистерия кончается развлечением праздных зевак, любящих послушать песенку!
Блок говорит не о банальной «психологии творчества» — он вскрывает метафизические глубины романтического искусства. Самые прославленные победы романтизма — его «блистательные поражения».
Восемнадцать стихотворений 1913 и 1914 годов включено в отдел «Арфы и скрипки». Стихи 1913-го посвящены «цыганской любви»; в одном из них называется имя цыганки Ксюши. В 1912 году поэт, увлекавшийся цыганским пением, вскользь упоминает в письме к матери об Аксюше Прохоровой, певшей романс «Но быть с тобой сладко и странно». Можно предположить, что она и была героиней этого бурного, но мимолетного романа. Цикл начинается стихотворением «Седое утро» с эпиграфом из Тургенева: «Утро туманное, утро седое». После ночи, проведенной у цыган, — разъезд гостей дождливым и туманным утром. Цыганка холодно дает поцеловать руку в серебряных кольцах. Как не похож ее «утренний и скучный голос» на тот, что ночью пел на эстраде под гитару.
Нет, жизнь и счастье до утра Я находил не в этом взгляде!Поэт до боли сжимает ее пальцы — больше они не встретятся. На прощание он дарит ей колечко:
Прощай, возьми еще колечко. Оденешь рученьку свою И смуглое свое сердечко В серебряную чешую.Трезвое утро убило ночную любовь. Припоминаются строки из стихотворения «К Музе»:
…И любови цыганской короче Были страшные ласки твои.И вновь звучит лирическая тема «безумия любви». И те же «стихийные символы»: заря в крови, грозовая туча. Поют восторженно и нежно, как цыганская гитара, строфы:
Испуганной и дикой птицей Летишь ты, но заря в крови… Тоскою, страстью, огневицей Идет безумие любви… Пол-сердца — туча грозовая, Под ней — все глушь, все немота, И эта — прежняя, простая — Уже другая, уж не та… («Есть времена, есть дни…»)