Шрифт:
К циклу «Жизнь моего приятеля» примыкает стихотворение: «Как растет тревога к ночи».
Пусть кругом холодно и темно, пусть мучит совесть:
Ах, не все ли мне равно! Вновь сдружусь с кабацкой скрипкой, Монотонной и певучей, Вновь я буду пить вино. К чему притворяться живым? Все равно не хватит силы Дотащиться до конца С трезвой, лживою улыбкой, За которой страх могилы, Беспокойство мертвеца.Когда наступила война 1914 года, Блок написал вещие слова:
В сердцах, восторженных когда-то, Есть роковая пустота.Тогда ему открылось: страшная пустыня, лежавшая в его душе в эти «испепеляющие года», не была его личной судьбой; это была судьба России. «Крашеным мертвецом» было не одно его сердце: весь старый мир корчился в муках агонии. Наступал страшный суд истории; голоса, слышимые поэтом-пророком, призывали к покаянию. Надвигались
Неслыханные перемены, Невиданные мятежи.В стихотворении: «Ну, что ж? Устало заломлены слабые руки», написанном за несколько месяцев до войны, поэт со спокойной уверенностью говорит о своем пророческом даре:
Ведь солнце положенный круг обойдя, закатилось. Открой мои книги: там сказано все, что свершится. Да, был я пророком, пока это сердце молилось.И Блок прав: в его стихах предсказано все: и война, и революция, и будущее великое возрождение России.
В 1914 году заканчивается цикл «Чёрная кровь». Стихи, обращенные к женщине, «даже имя которой презренно», снова говорят о злой силе страсти. Это тяжелое наваждение— не человеческая любовь. Это — дьявольский сплав презрения, ненависти, жестокости, ужаса и сладострастия. Воля бессильна, борьба бесполезна: «Нет, опустил я напрасно глаза; Дышит, преследует, — близко гроза».
Не глядя, она глядит на него; по дрожащей руке пробегает трепет. И он знает:
Нет! Не смирит эту черную кровь Даже — свиданье, даже — любовь! («В пол-оборота ты встала ко мне»)Она приближается: «вздымается жадная грудь». Грозовая тишина. Она кричит заклинания:
Нет! Глаза отвратить и не сметь, и не сметь В эту страшную пропасть глядеть! («Я гляжу на тебя»)В следующем стихотворении— то же чувство стихийности, неизбежности:
Слышу, воет поток многопенный, Из пустыни подходит гроза.Древнее, роковое наследие пробуждается в подсознании: звериное влечение к истязанию и убийству:
Глаз молчит, золотистый и карий, Горла тонкие ищут персты… Подойди. Подползи. Я ударю — И, как кошка, ощеришься ты. («Даже имя твое мне презренно»)И страшные объятия, и ужас обладания.
И, в ужасе, несвязно шепчет… И, скрыв лицо, Пугливых рук свивает крепче Певучее кольцо… («Испугом схвачена, влекома»)В русской поэзии нет более потрясающего откровения об «одержимости» страсти.
Цикл «Страшный мир» заканчивается стихотворением «Голос из хора» — эпилогом-пророчеством о «мраке грядущих дней». В строй четырехстопного ямба поэт вводит ритмические перебои, неожиданные и захватывающие дыхание. Эти паузы и синкопы вдруг преграждают мерное течение стиха. Кажется, что на мгновение сердце остановилось, потом забилось быстрее, и снова остановилось.
Как часто плачем — вы и я — Над жалкой жизнию своей! О, если бы знали вы, друзья, Холод и мрак грядущих дней!Первая стопа четвертой строки, из ямба превращенная в хорей («холод»), — как вздрагивание сердца. Слово «холод» получает особую силу. Еще страшнее ритм третьей строфы:
Лжи и коварству меры нет, А смерть — далека. Все будет чернее страшный свет, И все безумней вихрь планет Еще века, века!Тонические размеры господствуют. Слово «лжи» на неударенном месте усилено, пауза после «а смерть» — дает широкий резонанс слову смерть. Последний стих обрывает тоскливую мелодию двух предыдущих.