Фанфан нас предупреждал: зимой на вершине Этны надо ходить осторожно. Поднимающееся от свежих потоков лавы тепло вызывает внизу таяние снегов, образуя внутренние ходы, будто вырытые гигантскими кротами. Иногда такой ход успевает обвалиться и его легко заметить. Но зачастую единственными признаками снеговой западни бывает лишь чуть заметное понижение склона, неуловимый оттенок снега, и здесь нужен острый глаз. Мы шли гуськом за Фанфаном, рассчитывая на его опытность: уж он-то не пропустит ловушки.

На плече трога мы расположились на привал. Летели облака, покусывал леденящий ветерок высоты. Фанфан нашел место, где поверхность чуть прогибалась, воткнул в снег лыжную палку, погрузил ее до самой рукоятки и расширил образовавшееся отверстие; так он обнаружил внутреннюю пещеру, где мы и расположились.

К вечеру ветер окреп, оттеснил облака к нижним склонам, и на несколько часов, будто специально для нас, гора, оказавшись выше области непогоды, снова превратилась в вулкан. Ночь выдалась лунной, и профиль горы четко вырисовывался в жестком свете. На склонах ветер смешивал ледяную снежную пыль с теплыми газами фумарол и гнал дальше. Мы ступали по неверной, зыбкой почве, словно очутившись в сказочной стране.

Фанфан, хозяин здешних мест, рассказывал нам о горных эльфах, но их огоньков этой ночью мы так и не увидели. Вулкан молчал, и ветер пригибал его султан к невидимым кратерам. Ради возможности наблюдать извержение мы бы согласились вытерпеть любую стужу, но бродить впустую не хотелось, и вскоре мы вернулись в лагерь.

С трудом втиснулись в палатку, а уж залезть в спальный мешок оказалось почти невозможным делом. Палатка хлопала на ветру, и я вспомнил, как она вот так же хлопала далеко-далеко отсюда, в других горах. Сейчас я опять высоко, и опять лагерь, и борьба с непогодой - привычный удел альпиниста.

Спали мы недолго, всю ночь опасаясь, что налетит шквал и завалит палатки. Но палатки простояли прочно до утра. А вот пейзаж изменился. Всю ночь Этна как бы плыла по течению, погоняемая вьюгой, и приплыла в этот "не наш мир", о котором Тезена дю Монсель рассказывает, что в непогоду там собираются вместе все горы земли.

Мы оказались в гигантском потоке из облаков и снега. Было впечатление, что ветер дует сразу со всех сторон, да так сильно, что, казалось, никогда не остановится. Пора было возвращаться в Сапьенцу, распрощавшись с этими склонами, где нам больше незачем было оставаться. Но снег залеплял очки, слепил. Все тонуло в тумане. Не было ни тени, ни света, одна только белесая мгла, где найти правильный путь не было никакой возможности.

Мы рассчитывали на несколько дней похода, и продуктов у нас хватало. Мы укрылись в обнаруженной Фанфаном пещере и, забаррикадировав вход лыжами и палаточным брезентом, уселись на запорошенную шлаком почву своего нового укрытия. Так мы и сидели, не отряхнув даже снега, слушая внезапно обступившую нас тишину: вьюги больше не существовало.

Мы находились внутри широкой закрытой галереи высотой больше человеческого роста. С верхнего конца она переходила в узкое отверстие, откуда тянуло холодом. Не знаю, сколько времени мы здесь провели. День, потом ночь, и еще день, и, наверно, еще ночь. Или больше? Мы перестали ждать, и время исчезло. Мы забыли о внешнем мире, о горе и о нашем походе. Мы просто сидели и наслаждались безмятежным покоем, погрузившись в бесконечное сегодня. Иногда нам становилось слегка не по себе: что, если непогода так и не прекратится? Подобравшись к выходу, мы приоткрывали уголок брезента. Немедленно раздавалось завывание вьюги, влетавшей в крохотное отверстие. И мы вновь, словно в кокон, заворачивались в тишину и покой безмятежного ожидания...

В какой-то момент там, снаружи, должно быть, переменился ветер и пригнул султан дыма к тому склону, где мы засели. Из отверстия потянуло серой. Один из нас встревоженно поднялся с места: "Слышите? Это газ! Пора уходить".

В сущности, никакой опасности не было. Однако нам пришлось вспомнить о существовании внешнего мира, о том, что нельзя же вечно сидеть, отгородившись от всего. Пришла пора выходить отсюда, вновь окунуться в пургу, попытаться найти станцию канатной дороги, а если не получится, то хотя бы перебраться на южный склон, по которому можно без особого риска выйти в конце концов в обитаемые места.

Мы собрали вещи и вылезли наружу. Ветер в один миг облепил нас снегом. Ледяные пластинки тумана приклеились к лицу. Фанфан двинулся первым, остальные за ним, вовсе не уверенные, что он знает дорогу. Свежий снег проваливался под лыжами, мы то и дело спотыкались на крутом склоне; приходилось держать против ветра, направление которого служило единственным ориентиром. Вулкана Этны не существовало, грота никогда не было - остался только белесый холодный вихрь, норовивший унести нас. Мы продолжали тащиться наугад.

К середине дня мы куда-то пришли Внезапно снег под лыжами сменился твердой землей, вихри исчезли, пространство вокруг как-то раздвинулось, и мы очутились на вулкане. Он опять был здесь: пепельные просторы, потемневшие от дождей, печальные лавовые поля, клочья дымного султана, прибитые к середине склона и вьющиеся у самой земли, лишенные солнца далекие равнины посреди серого, ненастного дня, а главное - грандиозная гора. Она не просто возвышалась над Сицилией, казалось, кто-то долго и упорно насыпал ее здесь, пока она не достигла такой высоты, что украсилась снегом.